Я запомнила женщину средних лет. У нее была фигура, похожая на виолончель. Золотые локоны по плечам. Локоны идут только юным девушкам, но не будем завидовать и придираться. Не в локонах дело. Текст был ужасающ. Я не понимала, каким образом эту виолончель допустили в писательские ряды. Потом поняла. К ней приходил посланец КГБ и пообещал членство в Союзе писателей. Виолончель стучит. Другого объяснения нет. И вдруг мне показалось, что в аудитории половина стукачей. Я была отравлена этим подозрением. Мне стало противно, как будто я действительно наелась тухлой колбасы.
Прежде чем перейти к обсуждению, Шим призвал всех к великодушию. Дескать, человек написал рассказ, ничего плохого не сделал, никого не убил, не украл, поэтому будем снисходительны. Не надо бить человека по рукам и отшибать охоту к творчеству. Надо поддержать начинающего автора, дать шанс.
Все молчали. Критиковать не рекомендовалось, а хорошего сказать было нечего.
В конце дня Шим вызвал меня. Я прочитала свой короткий рассказ и вернулась на место.
Шим не стал его обсуждать, а сразу перешел к собственной оценке. Он говорил долго. Пафос его выступления состоял в том, что я – пустое место, пирог ни с чем. Замах на рубль, а удар на копейку.
Я сидела и не верила своим ушам. Шим говорил так, как будто мстил. Но за что? Я мысленно приказала себе: «Не плакать». И слеза упала на черную поверхность стола. Я снова велела: «Не плакать». Но слезы потекли одна за другой: вторая, третья, четвертая.
Аудитория притихла. Тяжело быть свидетелем унижения. И тут встал Александр Проханов.
В наши дни я часто вижу его по телевизору в политических шоу. Сегодня это отекший, хмурый человек, прекрасно выражающий свою мысль. Буквально златоуст. Его всегда интересно слушать, независимо от того, согласна я с ним или нет.
Тогда, пятьдесят лет назад, это был просто Саша – худой, чернокудрый, как цыган, с горящими глазами. Просто красавец.
Он поднялся со своего места и обратился к Шиму: почему он поддерживает откровенных бездарей и хлещет наотмашь самых талантливых? Чем это можно объяснить?
Шим не ожидал оппозиции. Он думал, что ему все позволено. А оказывается – не все позволено. Он стал оправдываться, что-то лепетать, дескать, с талантливых особый спрос.
Какой бы там ни был спрос, но хамить-то зачем?
Потом я поняла: КГБ за меня не хлопотал, сама по себе я вызывала у Шима настороженность. Зачем ему конкуренты? Топи котят, пока слепые.
Сейчас я даже не знаю, где он. Остался ли в сердцах читателей?
Я написала этот эпизод для того, чтобы напомнить, какое было время. Молодой чиновник с корочками – это цветочки. КГБ пользовался настоящими уголовниками, которые могли дать по голове в темном подъезде. Так и делали. А еще были «топтуны».
Солженицына преследовали, а не убили его только потому, что боялись реакции Запада. То же самое можно сказать и о Владимире Войновиче. К этому времени он уже набрал авторитет как писатель и как правозащитник. Он уже написал две книги о Чонкине. Вторая книга показалась мне слабее.
Я его спросила:
– Почему вторая книга написана хуже?
Он ответил:
– Я писал ее в таких условиях, в которых вообще невозможно работать.
Его преследовали, угрожали, травили в прямом и переносном смысле. Он буквально рисковал жизнью.
Недавно Войнович давал интервью каналу «Совершенно секретно». Он сказал: «Мне надо было быть немножко хитрее. Соглашаться с ними хотя бы на словах».
А он пер напролом. Демонстрировал стойкость духа. Перед кем? Перед лицемерами. Они запрещали Высоцкого, а сами с восторгом слушали его песни. Они запрещали Войновича, а сами с удовольствием читали его книги. Не Брежнева же им читать.
Помимо социального характера, в нем была потребность к справедливости. Любую даже мелкую несправедливость он буквально не выносил. В дальнейшем эта черта развилась в нем, разрослась, Владимир Войнович превратился в настоящего правозащитника, в совесть нации.
На таких людях держалась нравственность нашего общества. Такие личности, как Войнович, Солженицын, Лихачев, Ростропович, – именно они подготовили перестройку и свалили колосс на глиняных ногах, именуемый Советский Союз.
То, что происходило в жизни Владимира Войновича, случилось задолго до перестройки. Какие-то официальные люди пришли к нему домой и сказали:
– Наше терпение кончилось. Вы должны покинуть страну.
Он ответил:
– Мое терпение тоже кончилось. Я уезжаю.
В аэропорту его обыскивали. Заставили снять обувь. Таможенник в чине капитана внимательно исследовал ботинок.
– Что вы там ищете? Свою совесть? – спросил Володя.
Капитан покраснел и вернул ботинок. Добавил:
– Никаких претензий к вам не имеем.
Видимо, капитан был думающий человек и, скорее всего, читал «Приключения Ивана Чонкина».
Войнович с женой Ириной и дочерью Олей улетели в Германию. Володя увез с собой свою семью, свой талант и свои убеждения.
Дома он оставил свой родной русский язык, двоих детей и первую жену Валю Болтушкину.
Судьба Вали сложилась тягостно, можно сказать, не сложилась.
