Я дружила с Володей. Не взахлеб. Редкие встречи, прогулки. Но я их запомнила. И запомнила все, что он говорил.
– Моим кумиром был Солженицын. А сейчас он перестал быть моим кумиром. Мне кумиры больше не нужны. Это свидетельство того, что моя душа мужает. И не нуждается в подпорках.
Володя в то время начал писать «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Он говорил: «Это будет главная книга моей жизни».
Однажды мы шли через какой-то мост. Мост был железный, грохотал под ногами. На другом берегу увидели кафе-стекляшку. Зашли. Продавщица, толстая деваха, сказала:
– Закрыто. То, что я с вами разговариваю, я делаю вам уважение.
– Сделайте нам еще одно уважение: дайте две сардельки, – попросил Володя.
Она подумала, посомневалась и кинула на бумажные тарелки по одной сардельке.
Мы стояли за холодным высоким столиком и ели душистые, горячие, крепкие сардельки, вкуснее которых нет ничего в природе. Видимо, мы были голодные.
Прошла жизнь, а я помню и этот мост, и сардельки, и нашу беседу. Мы разговаривали не как мужчина и женщина, а как писатель и писатель. Мой рассказ «День без вранья» уже вышел. Я стала знаменита. По сравнению с Войновичем моя труба была пониже и дым пожиже, но это закономерно. Он – мастер, а я – подмастерье.
Одновременно с переменами в семье произошла перемена в Володиной социальной жизни. Он стал диссидентом. Как тогда говорили, задиссидил.
Лично я не диссидила никогда. Боялась – раз. Не верила в успех – два. Что может изменить один слабый индивид в этой махине, именуемой Советский Союз? Мое поколение еще не забыло сталинские времена, «когда срока огромные брели в этапы длинные». Противостоять системе – все равно что поставить табуретку на пути несущегося поезда. Поезд сшибет табуретку и не заметит.
Я помню Валерию Новодворскую – настоящую революционерку. Ее бесстрашие я объясняла ее личной жизнью: одна, ни семьи, ни детей. За себя одну не страшно. Моя любовь к ребенку и профессии отсекала меня от всякой борьбы. Я хотела только работать и любить свою семью.
У Владимира Войновича – социальный характер. Для него главное – справедливость.
Наше государство таких не любит. Войновича перестали печатать, таскали в КГБ.
Я его спросила:
– Зачем ты в это влез?
– Как-то так получилось. Мне сказали: «Подпиши», а я сказал: «Не подпишу». Они нажали, а я уперся. Я не люблю, когда на меня нажимают.
Началось с какой-то мелочи, с упрямства. А закончилось тем, что его выдворили из страны.
Я знала, что он сидит без копейки. Однажды позвонила и сказала:
– Хочешь заработать? Сделай экранизацию для студии Довженко. Там хорошо платят.
– Вот ты мне позвонила, теперь и тебе ничего не заплатят, – сказал Володя хорошим, бодрым голосом.
– Ну и фиг с ними, – смело ответила я.
Но никаких санкций не последовало. Единственно ко мне домой пришел молодой мужчина в сером. Показал корочки. Спросил:
– Как вы относитесь к Войновичу?
– Таких людей надо беречь и сохранять для страны, – ответила я. – А вы его выдавливаете куда-то на Запад. В результате на Западе будет лучше, а у нас хуже.
– Мы вас примем в Союз писателей, а вы нам сделаете небольшую услугу: будете сообщать, какие настроения в среде молодых писателей.
Я посмотрела на этого человека и проговорила искренне:
– У меня есть одна особенность: вода в жопе не держится.
– А что это значит? – испугался посланец.
– Не могу хранить секреты. Вот вы ко мне пришли, все будут знать: и друзья, и соседи.
– А почему вы не можете хранить секреты?
– Не знаю. Особенность организма. Меня от секретов тошнит, как будто я съела испорченную колбасу. Хочется выблевать.
– О господи…
Посланец пошел в прихожую, начал одеваться. Перед тем как уйти, сказал:
– Если вы случайно увидите меня в Доме литераторов, не здоровайтесь. Сделайте вид, что вы меня не знаете.
– Это пожалуйста, – согласилась я. – Но это – все!
– Хорошо-хорошо, – закивал посланец и торопливо ушел.
Впоследствии я узнала, что с таким предложением КГБ обращался к очень многим. Это активизировалось накануне съезда молодых писателей. Я была приглашена на этот съезд.
Сейчас я не помню точно, как он назывался: съезд или слет, а может, семинар. Помню только, что семинар был разделен на секции: проза, поэзия, критика, драматургия.
Секцию прозаиков вел писатель Шим. Имя – забыла. Не старый мужик в очках. Его книг я не читала и даже не знала, что он создал.
Прозаиков поместили в одной аудитории, рассадили за столы, покрытые черной краской, похожей на смолу.
Семинар протекал следующим образом: Шим вызывал кого-то одного, этот кто-то выходил и читал свой рассказ, далее шло обсуждение, заключительное слово было за Шимом, он выносил приговор.
