В девятнадцатом веке существовали свахи. У них картотека, все под контролем. А сейчас – только случай. А случай – не торопится.
Всех стоящих разобрали. Остался мусор. Значит, надо понизить критерий, найти себе вдовца или папика.
Марина стала съезжать с горки, у нее от страха вытаращились глаза. Марина взвыла, как сирена скорой помощи, и въехала в руки папика на деревянных лыжах.
Он ее поймал, и они оба упали. Скорость была погашена, упали благополучно, без травм.
Самое сложное – встать. Подняться на лыжах непросто. Надо отстегнуть лыжи от ботинок.
Пока возились – познакомились. Не просто «здрасьте – здрасьте», а «Марина – Николай Михалыч».
На другой день катались вместе. А на третий Марина пригласила Михалыча на чашку чая. К чаю был предложен английский завтрак: яичница с беконом. Раньше это сочетание считалось вредным, а сейчас – наоборот, очень полезным. Вся Англия ест по утрам яичницу с беконом и не хочет менять свои привычки.
В следующий раз Марина предложила французский завтрак: белый хлеб, поджаренный в тостере, сверху масло и клубничное варенье. Белки, жиры и углеводы. Они должны обязательно присутствовать в обмене веществ. Бутербродов – два, а если мало – три.
Знакомство углублялось. Марина пригласила Николая Михалыча на обед: суп-крем из цветной капусты, рыба в сырном соусе. Соус Марина делала сама. Десерт – сливочное мороженое, которое Марина тоже делала сама.
После обеда Марина перестригла Михалыча. Он зачесывал волосы назад, как Сталин. А Марина сделала ему челку, как носят кинорежиссеры. Получилось круто.
Через неделю Марина пригласила Михалыча на ужин. Ужин перечислять не будем, поскольку Михалычу было не до еды. Его флюиды долетали до Марины, обволакивали ее с ног до головы, и все кончилось постелью. О постели надо сказать особо. Во-первых, она широкая, два метра в ширину, если не три. Во-вторых, была застлана сатиновая простынь, темно-серого цвета, почти черная. И на этом фоне белое тело Марины выглядело как на картинах в музее. Хоть бери и рисуй. Марина лежала голая, стройная, ароматная, с распущенными волосами. Куда там Зине с ее трико…
Михалыч обнял Марину, как говорят, «заключил ее в свои объятия», и в голове пронеслось: «Как давно у меня ЭТОГО не было…» А если быть точным, ЭТОГО у него не было никогда. Все, что было на заданную тему, не шло ни в какое сравнение.
Марина уютно заснула на его плече. Михалыч не посмел будить Марину и не ушел домой. Остался на всю ночь.
Под утро проснулся, уже светало. Марина спала. Михалыч приподнялся на кровати и стал смотреть на свою женщину. Не мог отвести глаз.
Марина проснулась под его взглядом. Молчала. Не хотелось нарушать тишину. Любые слова могли бы разрушить то невидимое и неслышимое, что повисло над ними.
Впереди было два выходных дня. Михалыч не пошел домой. Не мог оторваться от Марины. Он съездил вместе с ней на базар, сделал запасы на всю неделю. Она выбирала, он платил. Потом волок пакеты на пятый этаж без лифта. И не понимал: как Марина жила без мужской помощи? Неужели все таскала сама? С такой талией, с таким горячим нежным телом, и все – сама?
В доме тоже было чем заняться: обои отошли, надо подклеить. Там подклеить, тут прибить. Михалыч все умел. Он много где себя пробовал, и ему больше всего нравилось работать руками. Это интереснее, чем возиться с бумагами, со справками и с отчетами.
Вечерами смотрели телевизор. Михалычу казалось, что у Марины другой телевизор и другие передачи. Все было захватывающе интересно, даже новости. Казалось, что дома у Зины были одни новости, а здесь другие.
Михалыч смотрел с Мариной в четыре глаза и видел в четыре раза больше. Они много смеялись. Им все было смешно и все интересно.
Наступила рабочая неделя. Михалыч пошел на работу. Он трудился в теплице, у хозяина: рыхлил землю, поливал, пропалывал. Это называлось «подпушивать». Потом собирал урожай, развозил по точкам.
У входа в теплицу стояла Зина. Михалычу стало неудобно. Он понял, что поступил как скотина. Надо было хотя бы позвонить.
– Ты живой? – спросила Зина.
– Скажи Аркаше, пусть идет работать. Я больше не буду его содержать, – ответил Михалыч. – Я от вас ушел.
– Куда? – не поняла Зина.
– К другой.
– А зачем ты ей нужен? – удивилась Зина. Ей казалось, что Михалыч – лежалый товар.
– Значит, нужен.
– Нашел новую манюрку?
«Манюрка» на языке Зины означала женский детородный орган.
– Нашел новую душу, – ответил Михалыч.
– Кто такая?
– А тебе не все равно?
Зине было не все равно, но она не стала настаивать.
– А что я скажу дочери, внуку?
– Что хочешь, то и говори. У них своя жизнь, у меня своя.
– Ну ладно, – согласилась Зина и пошла прочь.
Михалыч ждал, что она завопит или хотя бы оскорбит, она это умеет, но Зина сказала «ну ладно». И пошла.
Неприятно обижать близкого человека. Пусть лучше его самого сто раз обидят. Но что случилось – то случилось. За счастье надо платить. Счастье стоит дорого.
