Всё вдруг встало на свои места: то, с какой лёгкостью он принял новости о моём происхождении, то, как помог доктору Крамеру и даже когда согласился пожениться согласно иудейской традиции. Он действительно не был нацистом. Он был против них всех. Но вот ещё одна, последняя вещь по-прежнему не давала мне покоя.
— А что произошло с той семьёй, что жила раньше в нашем доме?
— Они все живы и здоровы, и живут в Англии.
— Откуда ты знаешь?
— Это часть работы, что я проделываю с американцами, и иногда британцами. Мы пытаемся помочь как можно большему количеству людей избежать депортации на восток и лагерей. Я для этого-то и принял пост здесь, в головном офисе СД в Берлине. У меня свободный доступ ко всем спискам, документам, штампам, печатям, ко всему. Рискованно, конечно, но почему бы не проштамповать пару паспортов во время обеденного перерыва, когда никто не видит? И вот ещё одна семья может свободно пересечь границу. Я знаю, это всего лишь капля в море, но всё же что-то.
— Это вовсе не капля в море, Генрих! Ты спасаешь человеческие жизни! Может, это и всего лишь одна семья, но подумай об этом, они же живы! Для них — это всё.
Я выразить не могла, как я гордилась своим мужем, стоявшем с опущенной головой у окна и извиняющимся за то, что он мог сделать так мало. Я безумно гордилась, что вышла за него. Я подошла к нему, обняла и сказала:
— Ты и представить не можешь, как много значат для меня твои слова. Я люблю тебя ещё сильнее, если это только возможно!
Генрих обнял меня в ответ и погладил мои волосы.
— Не надо считать меня хорошим. По большей части мне всё ещё приходится притворяться рьяным нацистом и выполнять ту грязную работу, что они от меня ожидают. Я спасаю десять человек и посылаю двести на смерть одним росчерком пера. Я всё ещё убийца, Аннализа. Не по своей воле, но всё же убийца.
— Нет, это не твоя вина, а Гитлера.
Хоть он и кивнул, я видела по его глазам, что я его не убедила.
— Когда я только начал переговоры с секретной службой Соединённых Штатов, они спросили меня, почему, если я так не люблю партию, мне из неё просто-напросто не выйти? «Да вы же не понимаете», ответил я им, «это же не работа, которую можно вот так взять и бросить. Я в разведке и под присягой, а наши командиры всепрощением не отличаются. Только почуют измену, я и не говорю об открытом отречении, разговор короткий». «Выбор есть всегда», ответили они мне. Но нет у нас больше выбора, не при этом режиме.
— Генрих, я хочу тебе помочь.
— Помочь с чем?
— С твоей контрразведкой. Я могу быть твоим связным. Могу паспорта приносить. Я знаю очень много евреев, которые теперь живут в гетто, которым бы очень пригодилась наша помощь…
Он тут же прервал меня строгим голосом, каким обычно отдавал приказы своим подчинённым:
— Нет. Никогда. И думать забудь.
— Но почему нет? Я могу быть очень полезной, почему тебе не дать мне хотя бы попытаться?
— Ты никакого участия в этом принимать не будешь, и конец разговору. Я никогда не позволю тебе ставить свою жизнь под угрозу.
— Но ты же свою жизнь ставишь под угрозу, и каждый день, разве нет? Так чем я так сильно от тебя отличаюсь?
— Ты — женщина и моя жена. Я никогда тебе подобного не позволю.
— А ты — мой муж, и что из этого? Ты не думаешь, как я теперь буду переживать каждый день, провожая тебя на работу? Я тоже не хочу, чтобы ты рисковал своей жизнью, но в то же время я понимаю, почему ты это делаешь и никогда не попыталась бы тебя отговорить. Так почему тебе так сложно понять, как мне важно сделать что-то, хоть самую малость, чтобы помочь кому-то из моих людей? Почему ты лишаешь меня такой возможности? Только из-за эгоистичного желания знать, что я дома в безопасности и мне ничего не грозит, когда чью-то жену на улице в открытую расстреливают? Ты об этом не подумал?
Генрих смотрел на меня молча какое-то время, а затем наконец произнёс:
— Ты только что вернулась из гестаповской тюрьмы. Тебе посчастливилось выйти оттуда живой. Ты что, не понимаешь, что снова можешь туда попасть?
Я покачала головой.
— Дело уже не во мне, Генрих. Ты мне только что показал, что я могу сделать что-то важное. У меня наконец-то появилась цель в жизни, и я только за это буду всегда тебе безмерно благодарна. Прошу тебя, позволь мне помочь.
— Ну хорошо. — Он всё же сдался после очередной затянувшейся паузы. — Естественно, никаких серьёзных заданий я тебе поручать не буду, может, будешь передавать какие-нибудь сообщения кому-то из моих связных, они будут зашифрованы и ты всё равно ничего не поймёшь. Но ты должна запомнить раз и навсегда, что это война умов, а не игрушки. Ты должна будешь делать всё в точности, как я тебе скажу и вопросов не задавать. Всё как в армии, понятно? Здесь достаточно раз оступиться, и весь карточный домик рухнет прямиком на нас. Ты поняла?
— Так точно, герр штандартенфюрер!
Генрих только закатил глаза и пошёл в ванную умыться. Я же, совсем без сил, но со счастливой улыбкой на лице, забралась на кровать прямо в платье поверх покрывал и уснула, как только моя голова коснулась подушки.
