Я хотела было сказать, что яд был меньшей из моих проблем, но потом передумала. Не нужно ему было знать, чем я ещё занималась. Чем меньше болтаешь, тем лучше — всё, как научил меня Генрих. О чем знают двое, знает весь мир. Доверять никому нельзя, и не из-за страха предательства, а просто потому, что этот кто-то может попасть в не те руки, которые очень хорошо умеют развязывать языки. Генрих был единственным, кто знал абсолютно всё обо мне, и я решила всё так и оставить.
— Мы почти приехали. Нельзя больше говорить. — Я предупредила Адама, частично оттого, что заметила двух офицеров, стоявших у припаркованной машины у входа в отель, и отчасти оттого, что хотела сменить тему. — Мой муж выйдет с тобой на связь, когда нам снова потребуются твои услуги.
Он только кивнул и ничего не сказал. Я почему-то почувствовала себя ужасно виноватой.
Я снимала серьги перед старинным зеркалом. Всё в «Ритце» было винтажным, почти по-королевски роскошным. Генрих сказал мне, что Гитлер хотел сначала сровнять Париж с землёй, но как только увидел город, изменил своё решение. Вместо этого он сообщил своему любимому архитектору и близкому другу Альберту Шпееру о своих планах уничтожить французскую столицу не бомбами, а превосходящей архитектурой.
— Когда мы закончим в Берлине, Париж станет всего лишь жалкой тенью.
Я искренне удивилась, когда Генрих передал мне его слова, услышанные из разговора со Шпеером. Ещё более удивительным было то, что фюрер отказался принимать торжественный парад в самом сердце Франции. Когда один из его изумлённых генералов спросил о причине столь неожиданного решения, лидер рейха ответил загадочной фразой:
— Нельзя подобное делать с культурными людьми.
Создавалось впечатление, что он не был таким уж ненормальным, социопатичным человеконенавистником, каким я его всегда себе представляла. Каким-то извращённым образом, но он всё же рационализировал свои действия, и эта мысль меня, по правде сказать, пугала. Слепую злобу всегда проще принять и объяснить; расчётливую же, ту, что знает, что она делает и зачем, стоит больше всего бояться.
— Какое на тебе сегодня красивое платье. — Я поймала на себе взгляд Генриха сквозь отражение в зеркале. — Ты выглядишь очень…по-французски.
— Un peu de Chanel et je suis une Parisienne vraie, monsieur.
— Parlez-vous le Français, madame? Quelle surprise! И да, Шанель действительно делает из тебя настоящую парижанку.
— Учусь понемногу. — Я подмигнула ему. — Я подумала, что мне это может пригодиться в будущем. И ты понятия не имеешь, чего мне стоило раздобыть это платье, после того как она закрыла все магазины, как только началась война.
— Одно я могу сказать точно: оно того стоило. — Он подошёл ко мне и положил руки мне на талию. — Что ещё ты купила?
Я заулыбалась, когда он начал расстёгивать на мне платье, едва касаясь губами шеи и плеч.
— Французское бельё. Шёлк и кружево. Оно такое развратное, что фюрер запретил немкам его носить. Я только из-за этого должна была его купить.
— Оно сейчас на тебе?
— Да. Хочешь взглянуть?
— Дождаться не могу.
Я закрыла глаза, когда его руки скользнули под тонкую ткань платья на едва ощутимое кружево нового бюстье.
— Только постарайся, пожалуйста, себя контролировать и не порви его, оно очень дорогое.
— Я сделаю всё, что в моих силах, но обещать ничего не могу.
Я подавила смешок и повернулась навстречу его тёплым, ненасытным губам.
Это чёрное платье уже втянуло меня в неприятности раньше тем вечером. После того, как мирный договор был наконец подписан между рейхом и оккупированной Францией, все высокопоставленные офицеры решили, что если им не разрешили проводить их праздничный парад, то уж вечеринку по такому случаю они точно заслужили и, соответственно, никаких денег на приём в «Ритце» не жалели. В конце концов, это были не их деньги, а тех же самых французов, а значит тратить их было ещё приятнее.
Несмотря на все мои протесты и мольбы, Генрих всё же затащил меня на неофициальное празднество, где я была чуть ли не единственной немкой, сопровождающей своего мужа. Большинством хорошеньких девушек, радостно щебечущих что-то своим новым немецким кавалерам, были француженки. Я пробовала с ними заговорить, но их немецкий, как и мой французский, оставлял желать лучшего, и я вскоре бросила свои попытки, усмехнувшись про себя о том, что им этот немецкий и не сильно был нужен. Вряд ли наши бравые офицеры собирались вести с ними политические дебаты у себя в номерах.
