И вот я оказалась вынуждена следовать везде за Генрихом и слушать прескучные военные полемики его коллег. Мужчины в Германии не сильно приветствовали женщин, пытающихся принимать участие в их «чисто мужских» разговорах, в которых мы, на их взгляд, ничего ровным счётом не смыслили, вот мне и пришлось хоть как-то поднимать себе настроение очередным бокалом шампанского. Только и оно не помогло, когда начальник Генриха, группенфюрер Гейдрих, решил произнести очередную речь на свою любимую тему: проблему мирового еврейства. После первых десяти минут его страстного монолога я поняла, что мне потребуется что-то покрепче, чем шампанское и незаметно ускользнула к бару в соседнем зале.
Я сосредоточенно разглядывала свой коньяк со льдом, пытаясь придумать, чем бы попросить бармена его таким разбавить, чтобы он не был таким отвратительным на вкус, когда уже знакомый голос немедленно заставил меня улыбнуться.
— Я вижу, вам так же весело, как и мне, фрау Фридманн? Это ваш четвёртый или пятый?
— Только второй, герр группенфюрер. И, к сожалению, даже этого недостаточно, чтобы заглушить тот противный голос в соседнем зале.
— Всего алкоголя в мире будет недостаточно, чтобы избавиться от такой головной боли, как он, моя дорогая. Поверьте, я знаю, о чем говорю.
Группенфюрер Кальтенбруннер занял место рядом со мной и подал знак бармену.
— Мне то же, что и фрау пьёт. И две стопки виски, и смотри, чтобы это был Джэк, а не то французское убожество, что вы выдаёте за виски.
Он бросил пару купюр на бар и повернулся ко мне, ухмыляясь.
— Что ж, фрау Фридманн. Действительно ли здесь оказались хорошие магазины?
— Скажем так, от магазинов я получила куда больше удовольствия, чем от этой вечеринки.
— Это вряд ли можно назвать вечеринкой. Скорее съезд партии, только с алкоголем и французскими девицами.
— Кстати, где же ваша французская девица, герр группенфюрер? — я игриво сощурила на него глаза.
— Я предпочитаю немок.
— Аа, чистокровных ариек, значит?
— Вовсе необязательно. Еврейки-полукровки тоже сойдут, если они хорошенькие.
Я поняла конечно же, что он шутит, поэтому только закатила глаза, смеясь.
— Вы совершенно отвратительны с вашими инсинуациями, герр группенфюрер!
— Да, мне говорили.
Доктор Кальтенбруннер пододвинул мне стопку виски, поднимая свою в тосте.
— За чистокровных ариек.
— И за отвратительных генералов.
Я была рада, что он решил составить мне компанию. Мне определённо нравилось его чувство юмора, иногда граничащее с неприличным, иногда едко-саркастичное, особенно когда речь заходила о наших общих знакомых, которых мы оба не любили — группенфюрере Гейдрихе например.
Я ещё раньше слышала от Генриха, что между двумя генералами была давняя и непрекращающаяся вражда, хотя никто и не знал наверняка, с чего всё началось. Генрих сам лично считал, что они попросту невзлюбили друг друга с момента первой их встречи, всегда высокомерный Гейдрих презирающий «второсортное» арийское происхождение доктора Кальтенбруннера (все немцы считали своих австрийских соседей «второсортными» арийцами) и его австрийский акцент, из-за которого говорящий на правильнейшем хохдойче Гейдрих не всегда его понимал. Доктор Кальтенбруннер в свою очередь в долгу не оставался и подливал всё больше масла в огонь слухов о якобы еврейских корнях Гейдриха, объясняя его перфекционизм и стремление стать самым ярым нацистом во всём рейхе тем, что он всего лишь пытался компенсировать в глазах фюрера тайну своего происхождения.
Вот и сейчас группенфюрер Кальтенбруннер смеялся, рассказывая мне, что пять минут, проведённые в обществе Гейдриха, чуть не довели его до того, чтобы вынуть пистолет и положить конец жалкому существованию шефа СД. Однако, это бы наверняка окончилось его собственным расстрелом, вот он и решил спастись у бара, как и я.
Доктор Кальтенбруннер следил за тем, чтобы бокал мой всегда был полон и чтобы улыбка не покидала моего лица, и я не могла быть ему более благодарна за то, что он спас мой вечер. Чем лучше я его узнавала, тем больше старалась понять, как так могло быть, что тот же самый человек, который был настолько очаровательным и явно хорошо образованным (он с удовольствием обсуждал со мной войну и политику, особенно когда я спрашивала его мнение по какому-то конкретному вопросу, и при этом не делал это тем снисходительно-упрощенным тоном, свойственным многим его коллегам всякий раз, когда они говорили о подобном с женщинами), и с другой стороны иметь очень тёмную сторону, о которой так часто говорили Норберт и мой муж. Как я ни старалась, я никак не могла сложить всё в одну картину.
— Почему вы так на меня смотрите, фрау Фридманн?
Я и не заметила, как, потерянная в своих мыслях, я бесстыдно разглядывала его вот уже целую минуту.
— Извините, просто… Интересно стало. — Я смущённо улыбнулась.
— Что вам стало интересно?
