Все произошло неожиданно, но вместе с тем ощущение неизбежности чего-то подобного витало в воздухе все дни с момента закрытия канала. Вечером 16 декабря муж позвонил и сообщил, что получил задание на выход на эвакуацию.
Ну, так он сказал, а что это было за задание — мне оставалось только гадать.
Я была очень встревожена событиями вокруг канала и на самом деле не знала, что думать.
Может, и впрямь задание, а может…
Мне было легче, когда он уходил туда, где я точно знала: там чужие, а здесь свои.
Но кто был свой, а кто чужой в этом случае?
А что, если он отправлен туда с тем, чтобы уже никогда не вернуться? Могла ли я это исключать?
Сейчас это может показаться нелепыми страхами, но не тогда.
Он убыл на задание 16 декабря в составе группы эвакуации, сопровождающей боевую группу из соседнего подразделения.
Вместе с ними они должны были следовать до линии боевого соприкосновения и где-то там ожидать, в каком-то укреплении, развития ситуации, в зависимости от того, нужна будет их помощь или не нужна.
16-го вечером они уехали и вернулись только лишь 18 декабря.
Это, конечно, не было так долго, как в октябре, но мне эти два дня дались много мучительнее и тревожнее, чем тогда.
И опасения за какие-то козни со стороны командования, и, что тоже важно, ощущение того, что до конца контракта остается не так много времени, и контраст после долгой работы в штабе, когда ощущение опасности волей-неволей началось притупляться.
Ну и, наконец, понимание того факта, что теперь его уже точно не оставят в покое. И если он выберется сейчас, то не факт, что это получится в следующий раз.
А следующий раз обязательно будет. В этом сомневаться уже не приходилось.
Вернувшись в Фабричное, муж обнаружил, что его место связиста уже окончательно занято.
Больше на дежурство он не выходил, а спустя пару дней его переселили в дом, где квартировали бойцы эвакуационной группы.
Там он пробыл тоже недолго: два или три дня. Затем его отправили охранять резервную базу под названием «Сказка» куда-то в лесополосу, километров за десять от Фабричного.
Так сбылись его слова насчет «уеду в лес», но сейчас это было на руку. Потому что с того самого момента, как он был отправлен на свое последнее задание, стало ясно, что спокойные времена закончились.
Канал, закрытый под давлением командования, создал для него угрозу. Но он же и принес ему влиятельных друзей, небезразличных к его судьбе.
Я мало что об этом знала, но по обрывкам каких-то фраз мужа понимала, что где-то там, наверху, начались, сперва неспешно, процессы его перемещения из «Рысей» в какое-то другое место.
Я примерно представляла, что это за люди, потому что несколько раз они связывались со мной в тот период, когда муж был недоступен.
И именно от них я поняла, что его отправка на лесную базу, подальше от глаз непосредственного руководства, есть хороший знак.
После того как был закрыт канал, часть читателей организовала в Телеграме отдельный чат, чтобы сохранить общение между собой и сохранить для мужа пусть и локальную, но площадку.
Я тоже присоединилась к нему, и это стало очень важной поддержкой для меня.
В те дни, когда он ушел на свое последнее задание, в середине декабря, чат меня буквально спас. Люди были готовы находиться со мной практически круглосуточно, сменяя друг друга, ободряя и поддерживая.
Люди, никого из которых я не знала лично, жертвуя своим временем и силами, находили возможность уделить мне внимание, поддержать и одобрить.
Мне было бы очень тяжело без этой поддержки.
Первый чат продержался недолго, распавшись вскоре на две группы. Второй также со временем подвергся почкованию.
По-разному сложились отношения участников этих чатов в течение последующих месяцев и особенно после того, как все закончилось.
Но ни о ком не хочется сказать ни одного дурного слова, вспоминая те ужасные не дни даже, а мучительно тянущиеся часы.
Одна из участниц чата, самарская поэтесса Наталья Огородникова, даже посвятила моим переживаниям в эти дни стихи.
