В редких случаях Морысь отваживался спуститься по лестнице в мешанину запахов и голосов, в лабиринт странных людей и ножек мебели. Звяканье тарелок и приборов, когда накрывали на стол, обычно притягивало его к верхней площадке лестницы, где он замирал и «моргал маслянистыми голубыми глазками с длинными белыми ресницами, наблюдая и прислушиваясь», – писала Антонина. Если кто-нибудь его звал, он осторожно спускался по гладким деревянным ступеням – время от времени копытца у него разъезжались – и скатывался в столовую, после чего принимался кругами ходить вокруг стола в надежде на подачку, хотя остатков бывало мало.
Каждый вечер после ужина Морысь с Рысем отправлялись в сад, чтобы собрать травы и другой растительности для кроликов, живших в бывшем Фазаньем доме, и Морысю выпадала возможность поискать себе корешки и зелень. Эта сцена навсегда запечатлелась в памяти Антонины – картина, на которой ее маленький сын играет со своим поросенком в лавандовых сумерках: «Рысь и Морысь на зеленом фоне пленяли всех. Глядя на них, мы на время забывали трагические события войны». Ее сын лишился такой большой части детства и стольких любимых животных, в том числе собаки, щенка гиены, пони, шимпанзе и барсука, что Антонина всячески оберегала его ежедневные вылазки с Морысем в этот карманный эдем.
Одной из тяжких задач повседневной жизни на вилле была следующая: как сохранить в себе любовь и нужный настрой в обезумевшем, одержимом убийствами, непредсказуемом социуме? Убийцы каждый день проходили мимо них по территории зоопарка, смерть отбрасывала свою тень и на повседневную жизнь, и на деятельность подполья, без разбора настигала людей просто на улице. Само понятие безопасности съежилось до остаточных крупиц инстинкта самосохранения. А разум тем временем разыгрывал тревожные фуги и ставил пьесы, полные трагедий и триумфов, – как ни печально, страх смерти творит чудеса, заставляя разум сосредоточиться, стимулируя к творчеству и возвышая дух. Доверять предчувствиям кажется опасным только тогда, когда есть время на это «кажется»; в остальных же случаях разум включает автопилот и меняет элитный навык анализа на стремительные озарения, которые достает из папки «Вскрыть в случае опасности» и из старинного мешка иллюзиониста.
«Как такое варварство может происходить в двадцатом веке?!!!!!!» – спрашивала себя Антонина, и громкий крик неверия требовал не меньше шести восклицательных знаков. «Не так давно мир смотрел на Средние века с презрением за их грубость, и вот он снова здесь, проявляется во всю мощь, беззаконный садизм, не прикрытый обманными ухищрениями религии и цивилизации».
Сидя за кухонным столом, она готовила маленькие свертки с едой для друзей из гетто, радуясь, что никто не обыскивает одежду Яна или бадьи, когда он отправляется в свой обычный рейд по сбору пищевых отходов для веймарской свинофермы. Его, без сомнения, должна была забавлять ирония ситуации: доставлять пищу
Поначалу ни евреи, ни поляки в полной мере не поняли сути расистских законов, не поверили в жуткие слухи, что евреев сгоняют в гетто и убивают. «До тех пор пока мы сами не стали свидетелями этих событий, не прочувствовали их на своей шкуре, – вспоминала Антонина, – мы отмахивались от этого, как от чего-то дикого и неслыханного, как от злобной сплетни или, может быть, непристойной шутки. Даже когда департамент расовой чистоты выпустил подробный список еврейского населения города, все равно это безумие списывали на известное пристрастие немцев все систематизировать и упорядочивать», на вращение колеса бюрократии. Тем не менее немцы, поляки и евреи стояли за хлебом в трех разных очередях, и ежедневный рацион был высчитан до последней калории: немцы получали 2613 килокалорий, поляки – 669, а евреи всего лишь 184. На тот случай, если кто-то упустил главное, немецкий генерал-губернатор заявил: «Я не прошу евреев ни о чем, кроме того, чтобы они исчезли».
«Verboten!»[33] сделалось привычной новой командой, которую выкрикивали солдаты, которая была большими буквами написана на плакатах с грозно нацеленным вверх указательным пальцем вместо восклицательного знака или в антисемитских газетах вроде «Der Stürmer». И наказанием за то, что игнорируешь три этих слога, была смерть. Это слово было похоже на лай: перекат от щелевого «ф» к взрывному «б», от презрительного отвращения к яростной злобе.
