Всё ближе и ближе Просперо подходил к страшно шумящим скалам. Он знал об этом гибельном пути, но был также уверен, что за ним следят десятки глаз королевских сторожевых псов, посланных убить его и Форману, именно поэтому и продолжал держать паруса тугими.
Пена и брызги кипящей, как в котле, воды раз за разом, всё чаще и чаще, скрывали Просперо от преследователей. Наконец тонкая мачта в последний раз перечеркнула синеву неба и его лодка перевернулась…
Сигнальная пушка выстрелила, королевский сторожевик сообщил остальной эскадре, крейсировавшей за дальними мысами, о гибели так долго скрывавшихся заговорщиков и ушёл, уверенный в ненужности освобожденного пути.
Просперо умирал.
Ни нежные руки Форманы, ни крик, от которого на мгновение застыл весь оставшийся на их острове ветер, ни горячая влага горьких слез, ни сила и дрожь любящего сердца не могли защитить его от смерти.
Просперо очень слабо, странно, как никогда не делал этого раньше, улыбнулся навстречу Формане.
– Помни о…
И умер.
Иногда люди вздрагивают от тишины.
Она очнулась от шёпота волн, вспомнила прошлое, стала резка в мыслях и стремительна движениями.
Да и как по-другому могла теперь вести себя Формана – виконтесса, дочь мятежного адмирала королевского флота, давним дождливым утром казнённого на глазах у жены и детей.
Отец успел научить её не только справедливости и уважению к людям, он громко хохотал, уступая девчонке, своей любимой дочке, когда та ещё с детских лет упрямилась, что станет самым лучшим моряком и требовала от него наставников, сведущих не столько в бальных танцах и в этикете, сколько – в навигации, судоходстве и в других штурманских делах.
Совсем скоро океан успокоился, виновато улыбаясь солнечными бликами по всему простору своей ровной воды.
Их тайный остров продолжал бы ещё очень долго оставаться для неё изобильным и ласковым, но уже к концу дня Формана столкнула израненную лодку с мелкого песка на глубину.
Просперо лежал на сломанных досках палубы молчаливый, с закрытыми глазами, заботливо обернутый ею в остатки одного из парусов.
Формана знала, что теперь она сумеет справиться и с вёслами, и с другими, небольшими, парусами. Но вот только чёрные скалы…
Уверенно направив лодку к выходу в океан, она вскоре беспомощно зарыдала, несколько раз подряд пытаясь вырвать судёнышко из пены беспощадных водоворотов, возникавших на её пути к свободе.
Она не знала правильного пути.
Сверкающий океан был далёк, а знакомый берег так близок…
Волосы её поседели и загрубели от постоянных солёных брызг, губы дрожали от обиды и бессилия, обеими руками она сжимала на груди мокрую косынку, бездумно шагая за своей тенью по вечернему песку.
Башенки.
Две светлые башенки, сложенные ими когда-то из тёплых камней.
Она горько и громко зарыдала.
Внезапный луч низкого солнца ударил Форману по лицу, одновременно лёг на вершины обеих башенок и прочертил оранжевую закатную дорожку, которая мгновенно прокатилась к двум очень дальним и тёмным скалам.
И тот тонкий каменный отросток, и могучая плотная скала согласно рассказывали, как пропустят её в океан, сохраняя между собой нужное пространство ровной и безопасной воды.
Тёплые камни башенок Просперо, словно маяки, показывали ей путь к жизни.
– Помни…
Поезд ещё молчал под сводами вокзала, когда пожилой господин осторожно, оберегая от царапин свои новые и одинаково большие чемоданы, открыл дверь. Вытирая платком лоб, поморщился, обнаружив, что не первым вошел в купе, и уверенно представился:
– Профессор Франс. Надеюсь, вы тоже едете до самого Тарлингтона? Не все?
На перроне некоторое время продолжалась известная большинству отъезжающих суета, блестели нагрудными жетонами солидные носильщики, вприпрыжку бегали вдоль состава мальчишки-лоточники с папиросами и прессой, грандиозно шагал под фонарем угрюмый усатый полицейский. По вагонному коридору уже не раз простучали различные дамские каблучки, даже звякнули дважды на входных ступеньках серебряные кавалерийские шпоры.
В назначенные минуты отправления вагон дернулся назад, остановился, что-то вдалеке зашипело. Затем всё медленно поплыло в нужную сторону, поезд начал вытягиваться из-под крыши в скучную мглу осеннего вечера, лица провожающих светло выделялись на фоне дальних и мутных вокзальных окон. Застучали железнодорожные стрелки, серый город, его чёрные привокзальные здания стали оставаться позади.
Люди, сидящее в купе, к этому времени уже успели познакомиться.
Рядом с профессором расположился толстый Боркас, владелец крупной торговли воском и парафином, место у окна уютно заняла юная красавица Белла, а в тени, ближе к дверям, прочно и свободно сел Рио – молчаливый человек с простым обветренным лицом.
Извиняясь, профессор успел побеспокоить попутчиков, не сразу отыскав в своих вещах только что купленные газеты; торговец, багровый массивной шеей, не отвлекался и продолжал при этом шевелить губами, что-то записывая и вычеркивая в обширном блокноте.
