Нас выписали в один день, я думал, что не очень скоро увижу его, но оказалось, что его батарея и наша рота приходили в столовую одновременно и мы виделись ежедневно. После столовки пять минут перекура, и мы разговаривали на тему нашего аппендицита. Где болит, как шов. Постепенно подружились. Гришу каждый день не менее получаса гоняли на площадке рукопашного боя для укрепления брюшного пресса после операции. Ну, суплес и работа ногами сильно укрепляют пресс. Собственно, меня тоже, но самое смешное то, что ему начала нравиться работа ногами. «Это расширяет возможности движения» - сказал Гриша. Он начал заниматься всё свободное время и к лету превратился в крепкого парня, способного хорошо постоять за себя даже среди своих сослуживцев-спортсменов. Ему это стало интересно, к тому же он почувствовал вкус победы в схватке. Правда, было неизвестно, способен ли он съездить в рыло на предмет «решения вопроса».
Гриша с детства вместо «р» произносил чёткое «г», и поэтому говорил не «всё равно», а «всё одинаково». На уроках математики народ громко радовался, когда Гриша заявлял: «угавниваем обе половины угавнения» и что икс гавняется бэ. Правда, к окончанию школы он научился произносить грассирующее «р», но когда злился, переходил на «г» Мы как-то сидели с ним на перекуре, когда подошёл ротный: «С кем перекуриваешь, не со своим?» Гриша доложил: «Курсант Якопсон, второй дивизион, третий взвод, второй расчёт!» Ротный удивился: «Хоть знаешь, с кем куришь?» Мне-то всё равно, он Гриша Якопсон, мне достаточно. Ротный объяснил: «85-миллиметровки противотанковые, он твой враг.» Засмеялся и ушёл. Гриша произнёс: «Твой готный дугак.»
В конце лета начались выпускные экзамены, понаехали «покупатели». На экзаменах, говорят, он отмочил фокус. Когда майор – «покупатель» спросил его, хочет ли он служить в их бригаде, Гриша ляпнул: «Мне всё гавно». Не «одинаково», как обычно, а именно так. Командир учебной батареи бросился на выручку: «Курсант Якопсон не выговаривает звук «р»; он прекрасный артиллерист, все стрельбы выполняет только на «хорошо» и «отлично», ни одной посредственной оценки, прекрасно знает матчасть. Хороший рукопашник». Наверно, он зря насчёт рукопашника, потому что Гриша поморщился и «покупатели» это усекли. А Гриша занимался рукопашкой не для того, чтобы кому-то там в рыло давать, ему нравилась острота положений на площадке, необходимость их мгновенного решения. Пьянящее ощущение трудной победы, когда кажется, что можешь запросто допрыгнуть до неба – это ведь тоже кое-что значит. Да много всего, сразу так не расскажешь. Здесь же настоящая философия, а не мордобойство, как думают некоторые. В конце всего Гришу оставили в его же учебной батарее, дав ему две лычки. Так что мы продолжали встречаться с ним практически ежедневно трижды в день. Кроме дней нарядов и практических занятий.
Десять суток отпуска при части – удовольствие ниже среднего. Десять дней ничегонеделанья надоедают уже на второй день. В лазарете хоть можно попросить медбрата принести чего-нибудь почитать из дивизионной библиотеки. А в родном подразделении что можно читать? В крайнем случае, подшивку газет. Да и то, старшина на это косится, потому что подшивка треплется, когда её листают. Остаётся одно. Как там: «О воин, службою живущий, читай Устав на сон грядущий, а поутру, от сна восстав, читай усиленно Устав.» Ну и болтаешься, как это самое в проруби. Бывают случаи, когда разрешают отпуск домой. Я обратился к ротному, тот сказал, что старшине виднее, он к нам ближе всех. Старшина ответил, что мой аппендицит был запущенный (по моей вине, разумеется), мне надо беречь себя. А где лучше всего беречь себя? В подразделении, на глазах у старшины, конечно.
На занятия в политотдел продолжал ходить, как только стало можно. Потом были экзамены, после которых нам сказали, что теперь мы готовы ко вступлению в партию, командиры полков, парторги в полках и начальник политотдела дадут нам всем рекомендации. Что мы все, выразил надежду начальник политотдела, на гражданке станем работниками партийных органов. У меня, по правде, такого желания не было, своё будущее я представлял себе иначе. Но заявление написал, понёс к парторгу. Тот поздравил с окончанием партучёбы и торжественно заявил, что теперь хлеборезка у меня в руках.
Отвратительная рожа хлебореза так и встала перед глазами. Толстые щёки, толстое брюхо, заплывшие салом глаза. Презрительно-высокомерный взгляд, обращённый на нас, высохших досуха от постоянных нагрузок. Ну уж нетушки, только не хлеборезка! Сунул заявление в карман: спросят, скажу, что некогда было. Так и носил его, пока не истёрлось. Никто не напоминал, ну и ладно. Когда мне говорили о вступлении в партию, вспоминалась рожа хлебореза. От этого всего осталась только красненькая книжечка об окончании вечерней партийной школы.
