Девочка исчезла так же быстро, как и появилась. Потом вернулась Бася с картиной, и Фисе пришлось забрать с собой это убожество. Правда, полотно кисти отъявленной драни Квятковского так и не добралось до квартиры четы Горецких, оставшись сиротливо лежать на сидении пролётки.
Дома было всё по-прежнему. Блестела дурацкая лепнина, пылились в многочисленных шкафах талмуды, хлопотала Дарья и вздыхал Алексей.
– Фисочка, что случилось? Где ты была? Ты попала под дождь?
Но она молчала, вымотанная, больная, но не сдерживающая хитрую улыбку. В своей комнате, тщательно заперев дверь, Фиса достала из сумочки коробочку, распотрошила картон, вынула маленькую склянку. Чпокнула пробка. Игнорируя вьющихся у ног котов, Фиса опустилась в кресло и сделала первую дорожку.
Продолжалась внезапная оттепель. Леммингами срывались с крыш холодные капли и разбивались о грязный тротуар. Колючий ветер летал вдоль улиц, шевелил вывески, качал голые липы и с фамильярным стуком заглядывал в окна первых этажей. Ночами он басил, давясь своим величием, и лишь под утро снижал гомон, увязнув где-то в трубах.
Зайковский сидел в кресле в шёлковом халате, закинув ногу на ногу, и с предельной внимательностью слушал заполошную речь своего секретаря Коли. Коля частил, перескакивал, шуршал бумагами:
– Так, корреспонденция… Далее, Родион Дмитриевич, в двенадцать нульнуль вы встречаетесь с управляющим, тема встречи – осуществление перехода на восьмичасовой рабочий день. Четырнадцать нуль-нуль – обед. После обеда звоните Кириллу Олеговичу в Москву…
– …справляюсь о делах правления, да-да, Коля, я всё это прекрасно помню, – Зайковский потёр виски. – Ты про вечер скажи, что на вечер я запланировал?
– Извините, Родион Дмитриевич, не совсем понимаю. Записано —
«приготовления к выступлению в ГД, 18:00» и тут же – «18:00 – встреча с Е. К. З.». Позвольте полюбопытствовать, это ваш деловой партнёр?
Евгения с беличьими глазами, Евгения, чьи руки тонко пахнут розовым маслом… Евгения, которую он вновь увидит на подвальном сеансе фильмы! Горячая и сахарная, как переслащенный чай, мысль затмила и намечающийся визит на фабрику, и завтрашних думских крикунов. Даже плюгавенький, но расторопный Кирилл Олегович отошёл на задний план. Зайковский нервно отхлебнул из чашки кофе. Расписание требует коррективов. Нет уж, речью он займётся в ущерб обеду, потом доработает её во время полдника, под свежий творог, а уж добьёт к полуночи, после встречи с дорогой Евгенией.
Уверив Колю, что всё в порядке, Зайковский погрузился в корреспонденцию, но в мыслях всё ещё была она, чарующая, отвлекающая от экономических проволочек, размывающая столбцы цифр, превращающая в дислексика, путающего буквы. Заядлый холостяк, Зайковский редко увлекался барышнями настолько серьёзно, что всё валилось из рук. Так, случились пара интрижек да неудачное сватовство к одной надменной генеральской дочке, однако всё это было давным-давно, в беспокойной молодости. Теперь же, когда лишь собственное дело и политические игры занимали голову Зайковского, появилась она. Прекрасная дама, обворожительная мисс. Свободно ли её сердечко? Евгения так раскованно кокетничала с ним в тот вечер, без всяких лисьих уловок завзятых светских завсегдатаек. У Евгении всё выходило естественно, и это не могло не очаровывать. Зайковский отложил очередное письмо. Он купит ей цветов, бордовых роз, что на пару тонов темнее её прелестной помады, так сочетающейся с шёлком её глаз. Блаженно улыбнувшись, Зайковский откинулся на спинку кресла.
***
Петербургская фабрика «Товарищества Р. Д. Зайковского и Ко» краснела до киноварного оттенка, словно застенчивая девонька на балу, только что приглашённая лощёным кавалером. Как огромная папироса, дымила высящаяся труба, сотня окон различных цехов бликовала на позднеосеннем солнце. Внутри же рукотворными костьми и мышцами шумели паровые машины, механизмы для консервирования и маркировки. Сновали туда-сюда пятнистые от пота работники и работницы в перепачканных фартуках, блестели на противнях фрукты в глазированных мундирах, солдатиками укладывались в коробки одуряюще пахнущие помадки, красными и зелёными огоньками переливались гладенькие леденцы – яблочные, клубничные и особые, от кашля. В чанах дымилась рыжая карамель, доходило пышное повидло, тянулся шоколад всевозможных видов. В соседнем цехе шуршала упаковочная бумага, лепились цветастые этикетки, с весёлым треском собирались картонные коробки.
Зайковский, заложив руки за спину, неспеша прогуливался по карамельному цеху, рассматривая, как юркие работницы справляются с пахучей липкой субстанцией. Управляющий Пал Николаич, подобострастно сверкая глазамижучками, расписывал Зайковскому, как изменилась фабрика за последние месяцы.
– Смотрите, а здесь у нас чан с термометром для измерения температуры, красота какая, – показывал на железную бандурину. – Как вам, Родион Дмитриевич?
– Недурно-недурно, – кивал Зайковский. – А как проходят смены, Пал Николаич? Справляются ли мои работники за восемь часов?
