Пал Николаич заметно взбледнул, задёргал воротник рубашки.
– Знаете-с, Родион Дмитриевич, я ценю ваши инициативы, они по правде прогрессивны, но видите ли… Как бы вам сказать… – мялся управляющий. – Как только сократили вы рабочий день на два часа, так и упала у нас производительность почти в дважды. Казалось бы, воспрять духом работнички должны были, ан-нет-с, расхлябались совсем. Отлынивать стали, особенно женщины. Штрафуешь – как об стенку горох. Мне жаль, Родион Дмитриевич, но заготовок у нас на сорок процентов меньше стало, вчера вон вообще чуть больше семи сотен конфет налепили вместо обычных полторы тыщи.
Зайковский помрачнел. Делал же всё по системе Аббе, что ж за ленцу спровоцировало его нововведение? Производительность упала, как же нехорошо, и это в то время, когда открылась новенькая фабрика! Неужели он, Родион Зайковский, опытный экономист, проиграл этот раунд? В груди противно заныло.
– Скажите мне, Пал Николаич, в каком состоянии работники?
– Да в том-то и дело-с, Родион Дмитриевич, что сыты они, зимогоры.
Зайковский скривился.
– Я бы попросил повежливее отзываться о ваших подопечных. Это рабочий класс, который мы должны уважать. Я не потерплю…
Засмотрелся почему-то на одну из работниц, в руках у которой был ковш карамели. Щёки совсем впавшие, самые пунцовые из щёк. А глаза – полные выжигающего презрения! Убрав сальную прядь со лба под косынку, отделилась от товарок и уверенно направилась к Зайковскому, не разрывая этого жуткого зрительного контакта. Дальше всё произошло стремительно: почувствовал, как в лицо плеснуло липким и сладким. Тёплым, слава Богу, не горячим. Глаза на миг слиплись, но Зайковский всё же смог их открыть, тяжело смаргивая, оттер с лица карамель, как мог. Нитями она заструилась по пальцам. От абсурда ситуации повело голову. Господин Зайковский, вы наверняка походите сейчас на голема из еврейских легенд. Костюм заляпало, конечно, знатно, незадача… В недоумении посмотрел на обезумевшую женщину. А та вдруг закричала диким голосом:
– Получили, ваше благородие? Ещё получите, будьте уверены! Шлындрайте тут гоголем, а нас тем временем надсмотрщик аршином лупит. Видели б вы спину мою, господи, вся в рубцах, вчера побил, за то, что дурно стало. Живём мы, Родион Митрич, гад вы этакий, с крысами, крыса мне в еду помочилась, вот я и больна. Жар у меня, а дохтура нету. Подохну скоро, видит Бог. Так хоть выскажу вам перед смертью, кровопийцам.
Глаза работницы и правда блестели в лихорадке. Похожа она была на древнего идола, сброшенного со скалы христианами, черты её истощённого лица словно скосило вправо. Полуоткрытый рот чернел дырой. Дышащая на ладан. Потрясала пальцами в страшных пузырящихся ожогах. Несмотря на обиду за испорченный костюм, Зайковский ощутил прилив жалости.
Общежития… Как долго он не проверял их и ведь действительно, не знает, как простой люд живёт…
Пал Николаич тут же отвесил бунтарке знатную оплеуху, голова её качнулась, как одуванчик. Схватил за выбившуюся из-под косынки косу, притянул к себе.
– Как смеешь ты, сволочь, так с барином? Да я тебя…
Занёс руку для повторного удара, но Зайковский, не выносящий насилия, ухватил управляющего за локоть.
– Отпустите женщину, Пал Николаич!
Замешкавшись, тот оттолкнул от себя работницу, которая неприминула вскинуть на Зайковского прежний, полный ненависти взгляд.
– Погубили вы меня, Родион Митрич, – обречённо курлыкнула она, держась за щёку. – Всё теперь. Гоните.
Сердце Зайковского сжалось. Стыдно стало и за пузырящиеся эти ожоги, и за сальную её косу, и за больные глаза. Вытерев платком руки, он вытащил кошелёк и отсчитал пару ассигнаций.
– Гнать тебя я не буду. Вот, возьми, сходи к доктору, пусть выпишет тебе лекарство. Должно хватить. Понимаю же, не в себе ты. Вылечись и возвращайся на фабрику. А с Даниила Алексеевича я лично спрошу, почто он работников бьёт.
Неверящими глазами работница уставилась на Зайковского. Ненависть в её горячечных зрачках враз потухла.
– Благодарствую, барин. Не ждала… Храни вас Бог… Простите меня, грешную, бес попутал… – глухо пролепетала она, принимая деньги.
– Ну, ступай, – улыбнулся Зайковский. – Карамель у тебя, кстати, сочная вышла! – шуткой попытался сгладить досадную ситуацию.
Сгорбившись, несчастная женщина направилась к своему столу, где её ожидали перепуганные товарки.
***
– Зря, ой зря вы, Родион Дмитриевич, её не вышвырнули. Это ж Зинка, мать её, Кожухова, халтурщица! Раньше вроде горбатилась, как надо, а вот последние две недели без тычка никак! А если б она вас раскалённой карамелью огрела? Кто ж знал, что там у неё в ковше?
Так сокрушался Пал Николаич, пока Зайковский умывался да переодевался в привезённый Колей новый костюм. Карамель с трудом отстала от волос, забилась под ногти, а её приторный флёр до сих пор витал над Зайковским, как нимб.
– Милосерднее надо быть, друг мой, – сказал, нахмурившись. – Не со зла она. Не может работать, как прежде, потому как сильно болезнь одолела. Я прослежу, чтобы с этой женщины ни один волос не упал. Зина, значит… Кожухова…
