Не заходя домой, она навестила одного из своих учеников и с этого дня возобновила посещения родителей. Теперь она подолгу оставалась в каждой семье, и люди не спеша рассказывали ей о своей и о чужой жизни, о плохом и хорошем. Она узнавала, как складывались и разрушались семьи, как еще много среди людей лжи, криводушия, грубости, нечистоплотности, как много места для гнева, негодования, ненависти. Она сжимала свои кулачки, огорчалась, что у нее нет такой силы и нет власти, чтобы призвать к порядку и тех, кто бросает жен и детей, и тех, кто пропивает зарплату, лодырей, лгунов, себялюбцев. И все не могла понять, как это может держаться среди людей столько зла, суеверий, «копоти», когда так светло и хорошо кругом.
«Жизнь может быть такой замечательной! — думала она. — И это они сами виноваты... Ах, собрать бы их в один класс. Я бы им сказала... Как же можно жить с нечистой совестью?..»
В конце первой четверти в школе случилось происшествие, всколыхнувшее ученический и учительский коллектив: старый педагог Петр Игнатьевич вывел за ухо из класса ученика Ковалькова; ученик пожаловался матери, мать — в поселковый Совет — «истязают детей», и в школу пришли две женщины-работницы обследовать состояние воспитательной работы. В связи с этим Агния Петровна предложила педагогам в течение недели посещать уроки друг друга, а затем провести совещание.
Петр Игнатьевич работал в школе тридцатый год, имел большие заслуги, участвовал в партизанском движении, но в работе с детьми дело не ладилось. С годами учитель утрачивал драгоценное качество — «чувство класса», когда кажется, что учитель и его ученики понимают друг друга с полуслова, живут душа в душу; теперь они «брели розно», расстояние между ними все увеличивалось, и учителю то и дело приходилось повышать голос, призывать к порядку, даже кричать, и не потому, что дети стали плохими, а потому, что учитель говорил языком ворчуна, требовал покорности и платил скукой. Детям нужен вожак, а был пастух; хотелось действовать, а от них требовали — сидеть и слушать.
И вот Женя на уроке у Петра Игнатьевича.
Класс представлял собою длинную узкую комнату с двумя рядами парт, перед которыми стояли низенький столик и табуретка; на стене висели: доска, листок социалистического соревнования и портрет Буденного в самодельной раме с бумажными цветами по углам.
Учитель вошел с красным флажком, опустился на табуретку и строгим, укоризненным взглядом окинул ребят. Если бы Женя сидела перед классом, она видела бы, как потухали в глазах детей огоньки любознательности а как селилась апатия — причина всех зол на уроке.
— Откройте книжки, будем читать рассказ «На лугу».
Рассказ был коротенький, дети прочитали его более десяти раз. Сначала прочитали два ученика на передней парте первого ряда, затем на передней же — второго, затем опять в первом ряду на второй парте и т. д. Задние решили, что до них «дело не дойдет» и, прочитав раз-другой, расшалились. При посторонних учитель совсем распустил «вожжи».
В результате чтения он установил, что в соревновании победил второй ряд, присудил ему переходящий вымпел, маленький флажок на подставке, и поставил его на первую парту. Огласив результаты, он повернулся к стене и стал рисовать флажок на таблице «учет соцсоревнования». В это время вымпел очутился в первом ряду, второй не мог допустить попрания справедливости, и в классе началась потасовка. Учитель поставил вымпел на столе перед собою.
Началась беседа о прочитанном.
— Что делали на лугу?
— Клали сено на телегу.
— Так. А для чего нужно сено?
— Кормить коров.
— Так. Раньше думали, что молоко дает бог, а его дает корм. Как покормишь, так и подоишь. У коровы молоко на языке. Понятно?
— Понятно.
— По скольку теперь коров на дворе?
— Теперь на дворе по одной корове.
— Так. А раньше были кулаки, у них было по десять, а то и по сорок коров. Зато теперь в колхозах по пятьсот, а то и больше...
— Петр Игнатьевич, а почему вымпел у вас? Вы же не читали? — спросил ученик Пронин.
Учитель поставил вымпел на передней парте второго ряда.
— Ну, а как накладывали сено на воз?
— Руками...
— Вилами...
— Охапками...
Звонок оборвал учителя на полуслове. Дети ринулись к двери, и попытка задержать, чтобы дать задание на дом, не увенчалась успехом; вымпел снова очутился у побежденных, победители стали утверждать свое право на первенство.
Жени до боли было жалко старого учителя, точно не он, чужой человек, а ее отец очутился в таком тяжелом положении: отца обижают ребята!
Петр Игнатьевич, высокий и сутулый и какой-то нескладный человек, виновато опустился на табурет, чтобы здесь, а не в учительской, отдохнуть и набраться сил для нового урока.
Женя не стала задумываться, в чем причина неудачи своего товарища; ей жалко было старого человека, а как ему помочь — она не знала. Нельзя было винить и ребят: как нельзя сделать молодым старика, так нельзя и детей сделать стариками. А помочь хотелось. Она готова была взять на себя и его класс, только бы избавить человека от его тяжелой участи.
