— Фундамент, сначала заложите прочный фундамент, — учила она, — а дальше у вас все пойдет хорошо. Не стройте здания на песке, тем более — пышного здания. Рухнет...
Закладывать фундамент — дело нелегкое. Язык ребят был беден; библиотеки не было, довольствовались учебниками; литературные вечера и дискуссии, на которые он рассчитывал, не давали желаемых результатов: говорить ребята не умели. К кропотливой работе Колесов не привык, советы Веры Андреевны начинали раздражать, и он, по возможности, стал избегать ее помощи.
Скоро, однако, в его жизни произошел резкий поворот, поднявший настроение: его пригласили в соседний рыбокомбинат прочитать лекцию о Маяковском; лекция прошла хорошо, и ему предложили прочитать цикл лекций по русской литературе. Это обстоятельство плохо отражалось на работе в школе, но зато дважды в неделю давало ему ту дозу опьянения успехом, к которой он привык с детства. Он сблизился с Ольгой Березовской, преподавательницей английского языка. В школе она выглядела очень скромно, одевалась в простенькие платья, куталась в шерстяной платок, здесь же выступала другим человеком, оживленной и нарядной. Узкая блузка и гофрированная юбка обрисовывали ее стройную тонкую фигуру.
Она подошла к нему первая и похвалила:
— Превосходно, Колесов. Слушала вас внимательно, хотя вы меня и не замечали. Превосходно!
Теперь независимо от того, первыми или вторыми были ее уроки, она регулярно присутствовала на его лекциях, а затем они вместе не спеша возвращались домой.
— Колесов, — сказала она однажды, — не понимаю, как вы, с вашим умом, вкусом и блеском, очутились в этой дыре?.. Вам нужно было в аспирантуру. Вы — готовый кандидат наук. Вы уже сейчас могли бы украсить кафедру в любом институте.
Она взяла Колесова под руку.
— Я записала несколько ваших выражений. Блестяще! Бесподобно! Самобытно! А здесь вы — на положении школяра у этой выжиги, Веры Андреевны. А как она вмешивалась в мою личную жизнь! «Одевайтесь скромнее», «Не красьте ногти», «Не красьте губы!», «Не душитесь!». А по-моему, лучше быть красивой, чем некрасивой, лучше хорошо пахнуть, чем дурно, и все равно где, дома или на уроке. Как вы думаете? Я очень высоко ценю ваше мнение.
У Колесова для лести душа была открыта:
— Я не оставил мысли об аспирантуре. Когда ехал сюда, я ставил перед собою задачу — заняться фольклором. Здесь такое смешение народов, материал богатейший...
Колесов хотел рассказать о своих наблюдениях над языком местного населения, по Березовская переменила разговор:
— С каким бы наслаждением выпила сейчас чашку шоколада. Запасаешь на зиму картошку, овощи, питаешься, как кролик, и ничего вкусненького...
— У меня есть шоколад и сгущенное молоко! Подождите минутку, я вынесу.
Колесов забежал к себе на квартиру и вынес две жестяные баночки: одну с шоколадом, другую с консервированным мол о ком.
— Слушайте, Колесов, мне пришла блестящая идея: пойдемте ко мне и поужинаем вместе. — И Березовская взяла Колесова под руку.
— Поздно, знаете ли. Надо готовиться к урокам. И... неудобно как-то...
— Ответ, не достойный мужчины. Или вы еще мальчик? — сказала она, изменив голос, и приблизилась к нему вплотную.
Колесов почувствовал, как ее грудь прикоснулась к его груди, и с готовностью поднял руки:
— Сдаюсь.
— Хвалю! — сказала спутница.
О том, как началась жизнь у подруг, Женя узнала из писем, которые получила от них примерно через месяц.
Катя Крупенина писала:
«Ой, Женька, если б ты только знала! Я теперь совсем, совсем другая. Закружилась совсем. Опишу все, все по порядку. Приехали мы, а места нет. То есть оно есть, но уже занято. У директора часов полно, на каждый день шесть уроков, платят-то за уроки, у жены — первый класс и вся география. Он окончил всего педагогическое училище, а она — десять классов. А нам ничего нет. И денег у нас нет. Но Павлик — какой он молодец! — сейчас к телефону и в крайоно; оттуда в роно:
«Дать работу специалистам!» Сейчас у меня первый класс, у Павлика география и еще история, у директора и его жены конституция, английский, физика, пение, физкультура. Теперь они смотрят на нас, как на своих врагов. Они — местные, все у них есть: корова, свинья, куры, гуси, строят свой дом. Нас поместили в одну комнату, временно, пока ремонт. Но ты не подумай, он ночует в учительской, а так мы все время вместе. Сначала он все добывал на двоих и сам готовил, теперь все это делаю я. На меня как кипятком плеснули, ношусь — ног под собой не чувствую. Павлик, он, понимаешь, хороший. Как мы не замечали! Куда твоему Сережке! Понимаешь, у него все хорошо выходит. Директору не к чему придраться, а на педсовете он выступает лучше всех. Уже организовал кружок, изучают фенологию, ходят на экскурсии. Его эта прическа — копна волос — ему совсем не к лицу. Когда он отбросит их назад да снимет очки — он добрый-добрый. И глаза, хорошие, и щеки как у мальчика. Я добилась, чтобы он изменил прическу. И знаешь, как уговорила? «Лоб и глаза — украшение человека, а ты их прячешь». Теперь он другой...
Ну, целую тебя крепко. Пиши. Твоя Катя».
