Заметались на пролетных дорогах птицы, закрылись и поникли чашечки цветов, ссутулились и прикрылись белым покрывалом деревья и кустарники. Снег и холод, будто и не было весны.
Но весну назад не повернуть — весна собралась с силами и двинулась через горы и леса, шумная, многоголосая, победная. Стряхнули покрывала и распрямились деревья и кустарники, отодвинулся в укрытия снег, вновь раскрылись чашечки горицвета, каплями солнца вспыхнули восточные фиалки, лапчатки, одуванчики, калужницы; стронулись с мест и стали пробираться к северу зимовавшие в Приморье белые совы, зимняки, камчатские снегири, тихоокеанские орланы, а с юга ринулись на свои родные места жаворонки, скворцы, утки, гуси, журавли, цапли; как из дырявого сита, посыпалась различная пернатая мелочь. Волна тепла и волна жизни катились все дальше на север, все выше в горы, будоражили все живое: быстрее двигались соки в растениях, кровь в жилах, жизнь на земле, пробуждались насекомые, пели птицы.
Не петь у птиц не было сил. Легко сказать: вернуться на родину, за тридевять земель, из южной ли Африки, верховьев или низовьев Нила, Индонезии, найти родную долину, рощу, дерево, дупло, речку в кустарниках, подругу-хлопотунью, готовую порадовать полдюжиной желторотых, — кто не запоет?!
С необъяснимой тревогой встречала весну и Женя Журавина. Казалось бы, для тревоги не было причины: отношения с детьми, населением, товарищами по работе было безупречным; больше того, многие стали друзьями. Даже тетя Маня, мать Гриши, которая вначале встретила так неприветливо, училась у нее грамоте, в сынке души не чаяла.
Гришу теперь было не узнать. Упитанный, хорошо одетый мальчик, он и учился отлично. Ему и его матери Женя отдала львиную долю того, что оставила ей учительница Мария Петровна. Одела Женя и других учеников, и не только своего класса, а Пронину сама сшила рубашку.
Когда вышел на работу Петр Игнатьевич, дел у Жени поубавилось, и часто она не находила, за что приняться, а натура была деятельная и безделья не переносила. И само собой произошло, что она стала старшей пионервожатой. Пионеры приняли ее с воодушевлением, увлекли своими проектами,. и она на какое-то время «завертелась»: огородили школу, разбили клумбы, огородили и украсили могилку Марии Петровны: натаскали огородной земли, посадили цветы, у изголовья — елочку, а рядом — березки. Но всего этого хватило ненадолго, а дальше снова началась тоска и тревога.
Все чаще вспоминала она Рудакова, сравнивала его с Колесовым. Рудаков — глубже, но он примитивнее; Колесов мельче, но он изящней, культурней, он первый разбудил в ней любовь, — и птица встрепенулась, на короткий миг взлетела, глотнула счастья, хотела запеть, но все так неожиданно оборвалось, и, раненая, она мечется по земле: ни запеть, ни взлететь уже не может.
Что же дальше? Кто-то должен прийти, но кто? Когда? Не может быть, чтобы не пришел. Жизнь еще такая огромная.
Ей казалась идеальной семья ее родителей. Там было взаимное уважение, забота; там одно за другим шли события, как идут времена года; их ожидали, к ним готовились, встречали, наполняли радостью. Там были дети. Без них — какая жизнь?
Она помнила малышей, которых помогала нянчить. Они были как огоньки в очаге: вокруг них по вечерам собиралась семья, и, казалось, все отогревали сердца, всем становилось легко, весело, квартира наполнялась смехом: смеялся уставший на работе отец, смеялась мать, а смешил какой-нибудь карапуз, который, к удивлению всех, обнаруживал кучу талантов: пел, плясал, играл, лукавил.
Особенно «удалась», как выражалась мама, младшая, Верочка. Жене казалось, что она еще и сейчас чувствует теплоту ее тела, пухлые ручки, обхватившие шею, когда они расставались. Женя понимала и ценила поэзию простой будничной жизни, в которой всегда находилось, что сделать, чтобы она стала ярче и светлее. И, думая о своей жизни, она не ждала ничего чудесного, необычайного; ей хотелось простого — своей семьи, где бы можно было будни переделывать в праздник. Ей казалось, что для этого она обладает большими способностями. Нет, она не рассуждала об этом, это само собою разумелось. Родители — малограмотные люди, они мало видели; у нее же столько книг, она много узнала, и может сделать жизнь не только праздничной, но и глубокой, даже героической: героизм есть и в буднях. Как это сделать — она не представляла, но ей казалось, что уже обладает для этого всем необходимым. Пусть только начнется настоящая, серьезная жизнь!
