«На этом свете мне больше делать нечего. Остается только умереть, и тогда все уладится. Не хочу страдать. Не хочу мучить себя и других, а мучаю, вопреки своей воле. Сон, вечный сон – вот все, что мне осталось», – думала Йоко, прислушиваясь к дыханию спящей Садаё. Но стоило ей вспомнить, что где-то живет Курати, как мысль о смерти исчезала и Йоко снова овладевала неистовая жажда жизни, жизни, полной мучительных чувственных страстей. Разве может она умереть, пока жив Курати? Ее привязанность к нему сильнее смерти. Наперекор всему, даже если тело разрушится, она будет жить. Так терзалась Йоко, не в силах принять какое-нибудь решение.
Любовь в ее душе сменялась ненавистью, ненависть – любовью. Даже с Садаё, метавшейся в бреду, она могла вдруг обойтись как бессердечная мачеха, но в следующую минуту уже раскаивалась и плакала, не стыдясь ни Айко, ни сиделки.
Садаё между тем становилось все хуже.
В довершение ко всему главный врач инфекционного отделения посоветовал Йоко лечь на операцию, иначе, сказал он, здоровье ее может серьезно расстроиться. Йоко молча выслушала его и с присущей ей подозрительностью решила, что тут не обошлось без Оки. А за его спиной, несомненно, стоит Айко. Пока она, Йоко, здесь, Садаё не только не поправится, но день ото дня болезнь ее будет обостряться. Йоко понимала это и, хотя ничего не желала так, как выздоровления сестры, не могла не мучить ее. «Значит, решили прежде всего убрать как-нибудь Йоко от Садаё. Разумеется, кто-то говорил об этом с главным врачом. Гм… Ловко придумали. Ну, я им отомщу. Дайте мне только вылечиться». Такое решение созрело у Йоко, пока она беседовала с главным врачом. И она неожиданно быстро согласилась на операцию.
Гинекологическое отделение помещалось в новом здании, довольно далеко от инфекционного отделения. Йоко легла туда в середине июля, попросив перед этим Оку и Кото продать имеющиеся у нее ценности и одежду, которую в свое время перенесли на квартиру Курати. Ведь теперь неоткуда было ждать денег. А от настойчивых предложений Оки взять у него взаймы она категорически отказалась. Гордость не позволяла Йоко брать деньги у юноши, который годился ей в младшие братья.
Йоко выбрала себе самую лучшую палату, просторную, солнечную. Эта уютная комната не шла ни в какое сравнение с палатой, где лежала Садаё. Правда, площадка перед окном была еще разрыта и на красной глине не росла даже трава, но из широкого коридора в палату проникал свежий воздух. Впервые за все это время Йоко могла спокойно лечь в постель. Операцию отложили до тех пор, пока не будут восстановлены силы, и Йоко проводила дни праздно, только раз в день ей делали эндоскопию.
Однако нервное напряжение все усиливалось. Теперь, когда Йоко была одна и у нее оказалось много свободного времени для размышлений, она почувствовала, как измотана душевно и физически, и ей стало страшно. Просто не верится, что она до сих пор еще жива. Стоило ей лечь в постель, как она сразу пала духом, да и сил не хватало подняться и ходить. Прежняя тупая боль сменилась болью острой, невыносимой, которая давала о себе знать при каждом, даже едва заметном движении, голова, казалось, раскалывается на части, и Йоко не могла избавиться от ощущения, что вот-вот сойдет с ума. Она даже не находила в себе сил, чтобы навестить Садаё.
Прикованная к постели, Йоко размышляла о самых разных вещах. Прежде всего она прикинула, сколько у нее осталось денег. Небольшая сумма от того, что дал Курати, и деньги, вырученные от продажи вещей, – вот весь капитал, на который ей предстояло жить с двумя сестрами. Что будет, когда и эти деньги кончатся, Йоко не знала. И это мучило ее, как никогда раньше. Она все больше раскаивалась в том, что заняла такую дорогую палату, но ей и в голову не пришло перебраться в другую.
