Еще больше смутившись, Ока потупился и сосредоточенно смотрел на воду. Он понял, что слез все равно не скрыть, вытащил платок и вытер глаза. Потом с легким укором посмотрел на Йоко. Его красные, как земляника, губы оттеняли бледность лица, и Йоко, тонко чувствующая краски, не могла не залюбоваться этим сочетанием. Ока был чем-то очень взволнован. Рука его, вцепившаяся в поручни, слегка вздрагивала.
– Утрите-ка слезы! – Йоко вынула из рукава надушенный платочек и протянула его Оке.
– Спасибо, у меня есть. – Ока сконфуженно взглянул на свой платок.
– Ну так отчего вы плакали? Простите меня за нескромность…
– Нет, что вы, пожалуйста… Просто смотрел на море, и вдруг, сам не знаю почему, полились слезы. Здоровье у меня слабое, поэтому я слишком чувствителен… Впрочем, это пустяки…
Йоко сочувственно кивала головой. Она хорошо понимала, как безмерно счастлив Ока, что может вот так стоять рядом с ней.
– Если хотите, приходите ко мне. Поболтаем… – дружески сказала Йоко и ушла, оставив на поручнях свой платок.
Ока не осмелился прийти к ней, но с этого времени они часто встречались и беседовали как старые знакомые. Ока был очень наивен, совсем не знал жизни, и большое общество его смущало. Но Йоко своей обходительностью быстро расположила юношу к себе. Вскоре она убедилась, что Ока хорошо воспитанный, умный и очень чистый юноша. Застенчивость до сих пор мешала ему общаться с молодыми женщинами, и сейчас он сильно привязался к Йоко. А она нежно опекала его, словно любимого младшего брата.
С некоторых пор Ока сблизился с Курати. И если молодой человек не беседовал с Йоко, то непременно прогуливался с ревизором. Однако с пассажирами, которые, судя по всему, были друзьями Курати, Ока не вступал в разговоры. Иногда он рассказывал Йоко о ревизоре, утверждал, что тот лишь кажется грубым, а на самом деле очень любезный и незаурядный человек, ко всем пассажирам относится одинаково, независимо от возраста и положения. Ока даже советовал ей поближе сойтись с Курати. Но Йоко при этом каждый раз энергично возражала. Что мог найти общего Ока с таким человеком, удивлялась она и тут же подтрунивала: как это ему удалось открыть в Курати такие редкие качества?
К Йоко тянуло не только этого юношу. Переходя после обеда в гостиную, пассажиры разбивались обычно на три группы. Чета Тагава возглавляла самый многочисленный кружок. В него входили некоторые иностранцы и, конечно, японские коммерсанты и политические деятели, наперебой спешившие занять место возле Тагава. Вторая группа состояла не то из студентов, обучавшихся за границей, не то из ученых. Среди них был молодой дипломат, тот самый, что смутился во время достопамятного обеда, он-то раньше всех и стал тяготеть к третьей группе, за ним потянулись остальные. Центром третьей группы была Йоко. С нею сразу сдружились дети. Девочки в белоснежных муслиновых платьях, с алыми бантами в волосах и мальчики в матросских костюмчиках окружали ее, точно гирлянда цветов. Она сажала их по очереди к себе на колени, обнимала, рассказывала сказки. Собравшиеся в гостиной то и дело прерывали разговор, чтобы полюбоваться прелестной группой. Ока все время находился поодаль от молодой женщины, словно стеснялся обнаружить свою дружбу с ней.
Только три-четыре человека держались особняком от всех. Душой этого кружка был ревизор Курати. Они обычно сидели в углу гостиной за небольшим столом, на котором стояли стаканчики для виски и графины с водой, курили душистый табак и беседовали о чем-то вполголоса, время от времени разражаясь громким смехом, или, прислушавшись к тому, что говорилось в кружке Тагава, вдруг посылали через всю гостиную какое-нибудь насмешливое замечание. Их называли циниками. Никто понятия не имел, что это за люди. Оке они внушали безотчетное отвращение. Йоко тоже инстинктивно чувствовала, что их нужно остерегаться. Она понимала, что они только делают вид, будто не обращают на нее внимания, а на самом деле неотступно следят за нею.
И все же только один человек на судне, Курати, лишал ее покоя. «Этого не может, не должно быть!» – внушала она себе. Напрасно. Она не могла не сознавать, что соблазнительные позы, которые она принимала, даже играя с детьми в гостиной, предназначались именно для него. Если его не было, у нее пропадала всякая охота забавлять детей, они сидели скучные и зевали. В такие минуты Йоко не испытывала к ним никакого интереса. Обычно она вставала и уходила к себе в каюту. Курати, пожалуй, и не собирался уделять ей особого внимания. Еще больше огорчалась Йоко, когда, прогуливаясь вечером по палубе, слышала доносившийся из каюты Тагавы раскатистый смех ревизора. В ней закипала ярость, и взгляд, который она бросала в ту сторону, был, казалось, способен проникнуть и через железную стену.
