– Вы, очевидно, судите о других по себе, не правда ли? – выдавил, кисло улыбаясь, Кимура. Лицо его, по-прежнему хмурое, выражало недоумение. Он не знал, как относиться к словам Йоко: они были чересчур легкомысленны, чтобы принять их за насмешку и выбранить ее в присутствии чужого человека, и в то же время слишком резки, чтобы обратить все в шутку и посмеяться. Йоко со злорадством следила за выражением лица Кимуры, по которому словно разлилась желчь. У нее было такое чувство, будто она выпила какое-то освежающее лекарство, протолкнувшее давно стоявший в груди комок.
Курати вскоре ушел, и Йоко снова усадила Кимуру, угрюмого и мрачного, рядом с собой.
– Ну, не противный ли этот господин! С ним больше не о чем говорить. Вам, наверное, было неприятно слушать? – Она льстиво и кокетливо смотрела на него снизу вверх, как только что смотрела на Курати. Но Кимура был слишком расстроен, чтобы сразу успокоиться. Йоко показалось, что он умышленно стремится подавить ее своей серьезностью. В душе насмехаясь над Кимурой, она по-прежнему ласково смотрела на него. Кимура хотел высказать какие-то опасения, но не решался, боясь невзначай обнаружить свои истинные чувства. Разговор то и дело обрывался, так продолжалось еще с полчаса. Наконец он решился:
– Значит, ревизор и вечерами заходит к вам?
Ему не удалось сохранить равнодушный тон, голос его дрогнул. Глядя на него с участливой улыбкой, как на глупое животное, попавшее в капкан, Йоко возразила:
– Мыслимое ли это дело на таком маленьком пароходе? Подумайте сами! Я ведь о чем говорила? Ревизор и его приятели сейчас свободны, каждый вечер собираются в столовой, пьют, болтают всякий вздор. А мне все слышно. Вчера Курати там не было, вот я и решила подтрунить над ним. Дело в том, что в последнее время на пароход зачастили женщины сомнительной репутации, шумят, надоедают… Хо-хо-хо, а вы уж невесть что вообразили.
Кимура не знал, что и думать. Он вообще потерял всякую надежду разобраться в том, что говорила Йоко. А она невинно улыбалась, затем вдруг ловко возобновила разговор, прерванный приходом ревизора, и принялась рассказывать дальнейшие подробности своего отъезда из Токио.
Так, повинуясь капризу, Йоко создавала недоразумения и сама же их устраняла. Она не могла отказать себе в удовольствии поиграть человеком, которого крепко держала в руках, как играет кошка мышью. Порой при одном лишь взгляде на Кимуру она едва не дрожала от ненависти и тогда, ссылаясь на болезнь, прогоняла его. Оставшись одна, Йоко в припадке ярости швыряла на пол все, что попадалось под руку. «Теперь я все ему скажу. Незачем держать возле себя человека, который не годится даже для игры. Нужно объясниться, я хочу, чтобы душа моя была чиста». Но в то же время Йоко, как опытный тактик, не забывала и о практической стороне жизни. Пока она прочно не завладела Курати, было бы неосмотрительно упускать Кимуру. «Не торопись снимать сандалии, пока не знаешь, где будешь ночевать», – вспомнила она слышанную в детстве от матери поговорку и невесело усмехнулась. «Да, это верно, Кимуру пока нельзя бросать», – без конца твердила она себе.
Однажды Йоко получила письмо из Соединенных Штатов. Она удивилась. Как будто некому было писать ей сюда, на пароход. Она хотела вскрыть письмо, но потом раздумала и передала его Кимуре, нарочно, чтобы дать ему в руки оружие: ей было интереснее сражаться безоружной. Какую еще новую неразрешимую задачу ей предстоит решить? Йоко ждала с замиранием сердца. Оказалось, что письмо от Оки, он сошел на берег, на ходу попрощавшись с нею. Скверным почерком, который так не гармонировал с его внешним и внутренним обликом, Ока писал:
«Я слышал, что Вы решили не сходить с парохода и возвращаетесь в Японию. Если это верно, то и я непременно вернусь. Может быть, Вы посмеетесь надо мной, сочтете сумасшедшим. Но я не вижу другого выхода. В разлуке с Вами, среди чужих людей я сойду с ума. Вы еще не знаете, что я единственный сын очень известного в Японии коммерсанта. Мать умерла, и отец женился вторично. С мачехой я не очень лажу. К тому же я с детства слаб здоровьем, и отец решил послать меня путешествовать за границу. Но меня не покидает тоска по родине. Кроме того, никто еще не относился ко мне с такой добротой, как Вы, без Вас я не смогу и дня прожить на чужбине. У меня нет ни братьев, ни сестер, сама судьба послала мне Вас в сестры. Пожалейте меня, относитесь ко мне как к младшему брату. Позвольте, по крайней мере, находиться там, где я мог бы слышать Вас, видеть Вас. Я прошу лишь об одной этой милости и непременно вернусь в Японию, хотя знаю, что это вызовет недовольство родных. Замолвите же за меня слово ревизору».
