Но едва только она вспоминала Курати, в ней закипала кровь. Чего стоит тихая, похожая на загробную, жизнь? Чего стоит чистая любовь, от которой ни холодно ни жарко? Если жить, то жить так, чтобы ощущать, что живешь! Если любить, то любить, не жалея жизни! И это было сильнее Йоко. В ее сознании странным образом уживались два взаимно исключающих стремления. И она со свойственной ей широтой души легко переходила от одного к другому. Чаще всего у нее это получалось бессознательно. Она могла быть бесконечно сентиментальной и жестокой. Порой ей даже казалось, что в ней живут два разных человека: Йоко то гордилась собой, то себя презирала.
– Сада-тян, вот радость-то, что мамочка так скоро вернулась… Вы знаете, Йоко-сан, девочка была такой послушной, ни разу даже не спросила о маме, только вдруг задумается о чем-то. Сердце болело глядеть на нее. Однажды я подумала даже, что девочка наша захворала. А все оттого, что истосковалась она по вас.
Няня рассказывала, поглядывая то на Йоко, то на Садако, которая примостилась на коленях у матери и внимательно смотрела на нее. Йоко слушала, прижавшись щекой к ее теплой, покрытой, как персик, нежным пушком щеке.
– При твоем характере тебя, пожалуй, ни в чем не убедишь, поэтому рассказывать о своих делах я не стану. Об одном прошу, не слушай ты родню. Вместе со мной на пароходе ехала одна вздорная женщина. Она по глупости написала сюда о том, что было, а еще больше о том, чего не было, смешав все в одну кучу, а об этом узнали люди, которые только и ждут какого-нибудь скандала. Трудно представить себе, какие еще ужасы могут обо мне наговорить. У меня с детства причуды, ты ведь знаешь, но я не стала бы такой, если бы меня не терзали. Я хочу, чтобы ты, именно ты поняла это. Я и впредь буду поступать по-своему. Запомни, мне все равно, что обо мне скажут. Ведь только ты одна по-настоящему, от души посочувствуешь мне, что бы я ни натворила… Я буду изредка вас навещать, а тебя прошу и дальше заботиться о ребенке. Слышишь, Сада-тян? Слушайся бабушку и будь умницей. Мамочка очень тебя любит и никогда не забывает, где бы она ни находилась. Ну, а теперь оставим этот тягостный разговор. Займемся лучше обедом. Сегодня мамочка приготовит вкусный обед, а Сада-тян будет помогать, да?
Йоко легко поднялась и вместе с Садако пошла на кухню. Няня поплелась за ними. Лицо у нее было скорбное, и, хлопоча по хозяйству, она то и дело украдкой шмыгала носом.
На кухне все еще хранилась старая посуда, та самая, которой Йоко пользовалась, когда жила с Кибэ в Хаяме. Взволнованная встречей с Садако, Йоко растрогалась до слез, увидев вещи, которые напомнили ей о прошлом. Весь этот день был полон блаженного счастья, какого она давно не испытывала. Умевшая все делать ловко и быстро, Йоко приготовила европейский обед из трех блюд и пирожное. Садако сияла от радости, старательно помогая матери: то подавала нож, то тащила тарелки.
Наконец все весело уселись за стол, а поев, приятно, по-домашнему провели время до вечера.
Вечером Йоко ждала сестер, поэтому она отказалась от ужина и покинула нянюшкин домик. Садако, грустная, стояла у калитки, а нянька ласково обнимала ее за плечи. Девочка провожала мать взглядом до той поры, пока та не скрылась из виду. Образ Садако все время стоял перед глазами Йоко, и в коляске, растворившейся в вечерней тьме, она не раз утирала слезы.
В гостинице настроение ее изменилось. Войдя в вестибюль, она заметила среди щеголеватой обуви постояльцев и прислуги грязные дешевые гэта. Значит, сестры уже пришли и ждут ее. Она попросила хозяйку, встретившую ее у входа, приготовить постель Курати в другом номере и потихоньку поднялась наверх.
Йоко раздвинула фусума. Сестры плакали, тесно прижавшись друг к другу. Услышав шаги сестры, Айко, стараясь скрыть слезы, еще ниже опустила голову. А Садаё сразу вскочила и, всхлипнув, прижалась к груди Йоко. Йоко села на свое обычное место, у хибати, а младшая сестра уткнулась в ее колени и еще долго не могла успокоиться. Ее худенькие плечи вздрагивали от плача. «Как они меня ждали, как радуются теперь!» – подумала Йоко, и ей стало очень хорошо при мысли, что сестры так привязаны к ней и так ей послушны. Однако Айко, чинно сидя в отдалении и глотая слезы, лишь церемонно поклонилась. Это рассердило Йоко. Ей хотелось быть поласковее с Айко, но она раздражала ее своим поведением, и Йоко гневным взглядом следила за маленькой толстушкой.
– Не хочется делать тебе замечаний при первой же встрече, но скажи, пожалуйста, что за манера кланяться мне, будто я тебе чужая? Могла бы быть и поприветливее, не так ли?
