Курати сказал, что в этот вечер будет занят хлопотами о работе и встречать Новый год не придет. Сестры не хотели ложиться, пока не услышат звон новогодних колоколов, но сон все же сморил их, и когда Йоко, удивленная необычной тишиной, поднялась наверх, они уже спали. Цуя была уволена за то, что тайком от Йоко передала Курати газету «Хосэй-симпо», и хотя так ей велел сам Курати, действовавший из самых благородных побуждений, Йоко не могла ей этого простить. Йоко хорошо знала, как предана ей Цуя, как уважает и любит ее. Цуя с самого начала понравилась Йоко и внешностью, и характером, и расторопностью. Она была идеальной горничной, особенно для мелких услуг, быстро усвоила привычки Йоко и служила ей очень усердно. Но маленькое происшествие с газетой насторожило Йоко, и хотя Курати считал, что им будет неловко перед хозяйкой «Сокакукан», она уволила Цую под тем предлогом, что обязанности горничной могут выполнять сестры.
Йоко была теперь постоянно раздражена, плохо спала. Вот и сейчас, несмотря на холод, она не ложилась в постель, а сидела, опершись о край хибати, намереваясь прочитать письмо Кимуры, которое днем принесли от Курати.
Оно было написано крупным почерком на плотной и, видимо, очень дорогой почтовой бумаге. Йоко читала листок за листком и думала, что писать на такой бумаге – излишняя роскошь. Даже за наивно-детскими, с потугами на мудрость, фразами, в то же время проникнутыми самыми высокими чувствами, Йоко, как ни странно, мерещилась расчетливость.
Читать все подряд было скучно, и Йоко пропускала по нескольку строчек. Наконец она дошла до даты и так и осталась равнодушной к письму. Однако на сей раз она не изорвала его, как обычно. На это у нее были свои соображения. В нем содержалось нечто, заставившее Йоко призадуматься. В скором времени Кимура при помощи некоего Гамильтона, почетного японского консула, получит возможность вернуть тот капитал, который он так решительно вложил в дело перед отъездом из Японии. Выходит, она правильно рассчитала, не порывая с Кимурой окончательно. Во всяком случае, она не «снимет сандалий, не выбрав места ночлега», этой глупости она не сделает. Курати теперь целиком в ее власти. Но он нуждается в деньгах, хотя и молчит об этом. Он загорелся идеей организовать союз лоцманов всех открытых портов Японии, но в короткий срок этого не сделаешь. К тому же и время было неподходящее – новогодние праздники. Поэтому пренебрегать Кимурой никак нельзя.
Так рассуждала Йоко, но где-то в глубине души ощущала боль. Измучить Кимуру, а потом еще обманом выжимать из этого добрейшего человека последние деньги – ничуть не лучше того, что в народе называют «цуцумотасэ»[41]. Йоко с горечью думала о том, как низко она пала. Но сейчас для нее не было на свете никого дороже Курати, ее возлюбленного. При мысли о нем сердце ее болезненно сжималось. Он принес в жертву жену и детей, лишился работы, пренебрег даже репутацией в обществе – и все ради любви к Йоко, он живет ею одною. И она ради него готова на все. Иногда ей до слез хотелось увидеть Садако, но она подавляла в себе это желание, строго храня данный ею обет не видеться с дочерью, полагая, что от этого Курати будет любить ее еще сильнее. Когда-нибудь она сумеет, наверное, возместить Кимуре его материальные жертвы. То, что она делает, лишь по видимости цуцумотасэ. И Йоко сказала себе: «Действуй!» Последний листок письма, который она, задумавшись, держала в руке, с шуршанием упал ей на колени.
Некоторое время Йоко рассеянно следила за тем, как из чайника поднимается пар, образуя узоры в полосах электрического света. Потом с тяжелым вздохом достала с полки шкатулку и, устремив глаза куда-то вверх и грызя кисточку для письма, о чем-то задумалась. Вдруг, словно очнувшись, она быстро растерла в тушечнице превосходную китайскую тушь, отчего вокруг распространился легкий запах мускуса, и энергичным, похожим на мужской, почерком в один присест написала на тонкой японской бумаге следующее:
