То, что записывал Дрейф, теперь стало кроваво-красным, как и сами чернила.
От этого свежие записи составляли режущий глаз контраст с записанным ранее,
что раздражало Дрейфа,
который по своему характеру был крайне аккуратным человеком, почти педантом.
— …в долине Луары словно лес стоит из костров, невероятное количество горящих, вопящих женщин, запах от которых разносится ветрами по близлежащим полям и деревням, проникает в комнатушки домов, где его потом вдыхают женщины, на которых, пока они стирают, пекут, кормят грудью, словно столбняк находит при мысли, что в любой момент может настать и их черед,
и от этого устаешь, доктор,
от этого очень устаешь,
и в конце концов от одного только этого начинаешь вести себя странно:
от того, что ты постоянно являешься объектом косых взглядов и подозрений.
Пожелтевшая бумага журнала вбирала в себя свежие красные чернила, Дрейф сидел тихо, а вокруг стального пера медленно расплывалось большое пятно.
Оно расползалось, принимало более глубокий цвет, темнело, разветвлялось притоками, а Дрейф все не мог найти силы поднять руку.
На заднем плане женщина что-то невнятно бормотала,
а мысли Дрейфа завертелись вокруг крови:
кровь женщины,
женщиной управляет кровь,
силы, с которыми связана эта кровь,
цикличность женщины,
пакт, заключенный ею с луной и приливами…
Случалось, что он даже для гарантии справлялся, нет ли у пациентки, входящей к нему в кабинет, менструации,
потому что, если таковая у нее была, то крайне важно было, чтобы пациентка не коснулась журнала или ручки
(в противном случае ему пришлось бы их сжечь)
или не дышала бы на фолианты профессора Попокоффа.
Потому что Дрейф страдал от постоянно повторяющегося ночного кошмара, мол, если такое случится, то записи и бесценные знания, собранные в фолиантах, совершенно исчезнут,
испарятся,
превратятся в газ и улетучатся!
Мысль, может быть, смешная для постороннего, однако Попокофф однажды рассказывал об одном случае,
когда молодая женщина в период, когда она кровоточила, была столь переполнена всевозможными чудодейственными силами, что люди
(в основном мужчины)
становились лепечущими идиотами при одном только ее появлении.
В деликатесных лавках, когда она проходила мимо, начинали гнить мясные продукты,
у мясников в лавках, когда она туда заходила, тупились огромные ножи,
а на рыночной площади все плоды сплющивались, словно кто-то проколол их иголкой,
сливы, яблоки, дыни — все!
А любое молоко, на которое она смотрела, мгновенно скисало…
И обо всем этом доктор Дрейф никогда не мог забыть.
Это вросло в него,
словно притаившись в засаде в глубине его мозга, свербило,
несмотря на то, что сам Попокофф уверял их всех, что это был исключительный случай
и что он никогда раньше не слышал ни о чем подобном.
И хотя все женщины за счет своего свойства испускать кровь и находились в контакте с силами, — размах которых не мог оценить ни один мужчина, — но, разумеется не до такой же степени…
А на диване,
наполовину скрытая огромным письменным столом,
женщина вдруг пробормотала:
— … в долине Луары…
Дрейф поднял глаза и заморгал.
Теперь он вообще ничегошеньки не видел.
В комнате царила полнейшая темнота.
Записи в журнале невозможно было более различить.
Поэтому он сполз со стула, подошел к торшеру, стоящему в углу,
встал на цыпочки и потянул за небольшой шнурок.
Мягкий, красноватый свет разлился по приемной
(который, однако, не доходил до темных трясин психики, где в данный момент находилась женщина).
— Так-так, милая барышня, вы говорите, обвинения,
а не являетесь ли вы некоторым образом тоже жертвой такого преследования или…
Дрейф с тихим стоном от напряжения снова взобрался на стул:
— … как бы поточнее выразиться,
подобных настроений среди людей,
в этом мире навоза, нечистот, дьявольских детей и…
Он пролистал назад в журнале, чтобы уточнить ее слова и прочел:
— … огромных куч дерьма?
— Да.
Теперь женщина лежала с разметавшимися в беспорядке волосами, балахон на ней задрался,
обнажив красивые щиколотки,
отметил Дрейф против своей воли
(что ноги у нее были очень маленькие и стройные, он тоже заметил).
— Каким образом?
— Будучи в гостях у своего деверя, я даю,
разумеется, с самыми благими намерениями,
яблоко маленькой девочке, которая немедленно заболевает и умирает.
— Ну, надо же!
Женщина тут же оживляется, и голос ее поднимается на одну или две октавы:
— Именно так и я подумала, доктор,
и, конечно, все подозрения тут же пали на меня,
ведь на меня и раньше уже косо поглядывали,
шептались за моей спиной,
но я слышу все, что вы говорите, свиньи вы этакие,
уж я-то вас вижу,
так и знайте!
Три последние фразы женщина выкрикнула пронзительно, упершись взглядом в какую-то точку в противоположном конце комнаты, причем сжала кулаки так, что побелели суставы, плотно сомкнула челюсти и задрожала.
Но вскоре после этого она глубоко вздохнула, зажмурила глаза, собралась с силами и продолжала как прежде:
— Да, а теперь начинается,
да простит доктор мое выражение,
ад кромешный.
«Ад кромешный»,
рассеянно записал Дрейф красными чернилами, которые все еще,
постоянно,
