«Скоро придет Юлий… он добивается меня с упорством безумного… я очень плохо защищаюсь… То, что для другой женщины являлось бы еще ступенькой вниз, для меня – якорь спасения… Я не хочу Юлия как любовника… я жажду его, как грех… Грех, который бросит меня в прах перед Генрихом… Грех, который потребует искупления, длительного и упорного… Грех, который вынудит меня к беспрерывным жертвам и унижениям… Юлий, мой дорогой мальчик, мой нежный ребенок, простите ли вы мне эту игру?… Когда соединяются двое несчастных, они не станут счастливее…»
В ту минуту Юлий спускался по ступеням веранды. Он приближался спокойным, изящным шагом, в чем-то смутно напоминая отца.
– Добрый день, Алина…
– Добрый день, Юлий…
– Вы видите, я аккуратен…
– Да.
– Я пришел за ответом, как мы условились…
– Хорошо… садитесь… вы торопливы… я ни о чем не хочу думать, Юлий…
– Это весна.
Он еще раз поцеловал ее руку, бросил панаму на каменный стол и сел. Алина покусывала длинную шелковистую травинку и щурила глаза. Ласточки ссорились между собою. Ветер чуть-чуть клонил цветущие, словно обсыпанные снегом, деревья. Свежий, тонкий весенний аромат зелени черемухи и самой земли волновал и расслаблял их обоих.
– Как вы грустны, Алина… Любовь стоит вам дорого…
– Возможно…
– Вы знаете… сегодня утром я получил письмо от моей жены.
– Да?
– Христина снова спрашивает о вас, интересуется только вами, жалуется, грозит… О грязная жаба. Жаба… Я не хочу иначе называть ее.
И он разразился грубыми насмешками. Ах, довольно с него кривлянья Христины, ее сцен, ссор, истерики, скупости… Она еще смеет чувствовать к нему отвращение и запирать свою спальню… Она, эта падаль… эта развращенная, разъяренная самка… Да его самого тошнит при одном звуке ее голоса и шагов.
– Не становитесь вульгарным, Юлий… вас предостерегали от брака.
– Я помню, Я никого не виню… но семейная моя жизнь невыносима… Единственное утешение это то, что Христина панически боится моего отца… Он укрощает ее только взглядом, иначе она бы заела меня… Конечно, я не мог себе представить, что возненавижу Христину… оказывается, ненависть приходит так же внезапно, как и любовь…
Алина мысленно вернулась к Шемиоту. Теперь в имении все поет и благоухает.
– А что вам пишет отец, Юлий?
– Он ничего не пишет…
– Он давно был в городе?
– Недавно. Разве вы не виделись, Алина?
– Нет.
Солнечное пятно коснулось лиловой шелковой туфельки Алины и горело на золоте вышивки. Потом оно метнулось по ее белому муслиновому платью, задержалось на лиловой повязке, усыпанной золотыми мушками, у нее под грудью. И еще через минуту оно ласкало ее пепельные волосы и утомляло синие глаза.
Юлий сказал, овладевая рукою Алины:
– Недавно, гуляя по имению, я забрел на дачку… милую дачку среди ивняка… Ага, вы покраснели… тем лучше… во мне проснулись все дьяволы… Я вспоминал…
Алина смутилась, прошептав:
– Теперь это редко…
– Почему?
– О… У меня нет вины перед ним… Это парализует и его и мою волю…
– Значит, другие ласки?
– Нет… нет…
Ее возглас, полный тоски, принес ему некоторое удовлетворение.
– Вы тоже несчастны, Алина…
– Я нам не сказала.
– Не лгите, дорогая, ложь – это привилегия моей жены.
Он крепко перецеловал ее пальчики.
– Какой же ваш ответ, Алина?…
– Я еще не знаю…
– Это звучит согласием…
Очень бледная, она попробовала улыбнуться.
– А ваш отец?… А ваша жена, Юлий?…
– Не все ли равно… Я люблю вас… Отец?
– Но отец будет обладать вами всегда! До смерти… я не отнимаю вас у него… на моем месте он поступил бы так же.
Она задумалась, глубоко усталая.
– Почему я так долго колеблюсь? Все логично и просто. Сначала я сама созналась Генриху в любви и добивалась его взаимности. Затем я сама молила о наказании и сама же отдалась ему. Потом я примирилась с его отказом жениться на мне, – роль тайной любовницы была для меня блаженством. Наконец, моя тайна стала явной для общества, и Генрих хочет совместной жизни. Мой дом только помеха для него. Нужно продать его и уйти к Генриху. Можно подумать со стороны, что теперь я совсем невинна и чиста перед Генрихом? Это ошибка… мысли оставляют след… разве я не прелюбодействовала с Юлием в моем сердце?… Я всегда очень грубо желала его. Что Генрих может потребовать от меня как искупления? Я не знаю. Что будет с Юлием?… Я не знаю…
Она подняла голову и улыбнулась.
– Вы думали?…
– Я подводила итоги…
– И…
– Юлий, мой дорогой мальчик… У него показались слезы. Привлекая ее к себе, ища ее губ, он прошептал:
– Я люблю вас… я люблю нас…
Она возвратила ему поцелуй, все больше и больше тоскуя.
– Вы бредите… вы заблуждаетесь, Юлий… Я недостойна любви…
– Вы прекрасны. Вы нежная и святая…
– Я только распутна.
– Скажите «да», Алина…
– Да, Юлий…
У нее мелькнула мысль; «Поцелуи Юлия сладостны по-иному… я не знала, что поцелуй других губ также мне доставит трепет и забытье… Но ведь он его сын?… Может быть, поэтому?»
– У вас, Алина?
– У меня, Юлий…
Та же постель с занавесками лунного цвета и качание цветущих деревьев за окном, и голубое небо, и щебет ласточек, и солнце, и слезы, и тоска, и сладострастие нового греха среди поцелуев и жадности рук…
