– Мой отец преподавал английский в колледже, – продолжала Мэри, вспоминая своего любимого кота, запрыгивающего в приоткрытое окно, и запах снега от его шерсти, колокольчик продавца мороженого в жаркий летний день… гудок старьевщика, не спеша бредущего по улице… Отец подарил ей маленькую красивую тетрадь в черном переплете, чтобы она записывала туда свои стихи. На каждом листе она аккуратно отмечала дату написания очередного стихотворения. Это была ее первая собственная книга.
– Моя мама тоже преподавала некоторое время в колледже, – сказала Мэри. – И вышло так, что я выросла в семье педагогов. Я была у них единственным ребенком.
Она вспомнила свою первую школьную форму, первые шелковые чулки, в которых ей казалось, что лодыжки у нее голые.
– Мы хорошо проводили время: играли в разные карточные игры, а по вечерам в воскресенье слушали передачи по радио, каждый со своим подносом на коленях. Это был воскресный ужин. Еще мы ходили в кино, в гости. Мой отец очень любил копаться в саду.
Она вспомнила крепкие руки отца, разрыхляющие землю в маленьком цветнике, увидела маленькую девочку, поливающую из лейки рассаду в деревянных ящиках. Тогда она и не представляла себе, что могут быть семьи, где люди кричат и бранятся между собой, а иногда даже дерутся.
– Моя мама любила людей, и у нас очень часто бывали гости, – продолжала Мэри. – Она была такой общительной, что не понимала дочь, которая больше всего любила сидеть дома, читать и писать рассказы, стихи.
Мэри вспомнила книги, которые она приносила из библиотеки. Подготовка к чтению была похожа на ритуал. Она нарезала тонкие ломтики белого хлеба, намазывала их маслом, а сверху посыпала сахаром и корицей. Потом она сворачивала их в трубочки, и нехитрое пирожное было готово. Она садилась на стул с книгой на коленях и принималась за чтение, час за часом просиживая в такой позе, откусывая маленькими кусочками любимое лакомство.
– У меня были очень добрые родители, – вздохнула Мэри.
– Вы очень тоскуете по ним. Вам их не хватает, – сказала Джин. Голоса двух женщин звучали обыденно, и их беседа была таким же нормальным делом, как и свет полуденного солнца у них на лицах, как чашки кофе у них в руках. – Вы рано вышли замуж?
– Мне было девятнадцать. Рэндел был в армии во время второй мировой войны. Мы поженились в 1948 году.
Мэри вспомнила маленькую церковь, где их венчали, свадебную вуаль, которая развевалась вокруг нее. Они взяли ее напрокат…
– Рэндел воевал в Италии. – Мэри посмотрела на Джин и пожала плечами. – Он так долго был на войне.
Джин ничего не сказала. До Мэри снова донесся запах мочи. В камине, неподалеку от них, валялись обрывки картона и бумаги. В кухне кто-то открыл кран.
Деньги за предыдущую книгу полностью уйдут на лечение, их получит Джин, доктор. Повязка на руке Рэндела – тоже деньги за книгу.
– Вы приезжали сюда после войны? – спросила Джин.
– Да. Мы приезжали сюда во время нашего медового месяца. Параллельно мы собирали материал для докторской диссертации Рэндела.
Мэри вспомнила ту зиму в Лондоне: в квартире в Хампстеде было так холодно, что изо рта шел пар. Они готовили на лампе горячий шоколад и согревались, лежа под пледом на кровати, где занимались любовью.
– Он защитил диссертацию? – спросила Джин.
– Да. Он нашел работу, и мы купили большой старый дом в городе, откуда мы были родом.
Мэри попыталась вспомнить, в каком месте на лужайке находилась табличка «Продается», но не смогла. Она увидела фасад родного дома, колонны, которые она сама отремонтировала и покрасила, чистый двор и порядок внутри дома…
Когда она открыла глаза, то вспомнила, что находится в маленькой гостиной на лондонской окраине, которая называется Доллис-Грин. Молодая женщина по имени Джин отхлебывала кофе в другом углу дивана, старого и грязного, а в комнату входил доктор Бун. За ним шла Пегги со своим рыжим сеттером.
Роб поднялся наверх и привел Рэндела, в халате и домашних туфлях. Мэри не могла заставить себя посмотреть на Рэндела. Она продолжала держать в руках чашку кофе, такую же пустую, какой была сейчас сама.
– О чем мы будем говорить, Рэндел? – спросил доктор Бун. «Наверное, приятно находиться в центре всеобщего внимания, – подумала Мэри. – Может быть, именно по этой причине люди прикалывают к руке бумажные цветы».
. – О насилии, – сказал Рэндел.
– Рэндел помочился на эти книжки и журналы, – произнес доктор Бун приятельским тоном, показывая на мокрые бумаги на ковре. Он сказал это так, как будто Рэндел полил комнатные растения в горшках. – Он хочет, чтобы вы купили Пегги новые альбомы и цветные мелки, потому что эти намокли.
– Запиши все это, – рявкнул Рэндел, вскакивая со стула. Он взял из мокрой кучи блокнот и протянул его Мэри. – Есть здесь у кого-нибудь карандаш?
Блокнот в руках у Мэри был влажным и вонял.
– Вот, пожалуйста, – сказал Роб, протягивая Рэнделу ручку. Руки Рэндела тряслись, когда он передавал ее Мэри.
Пегги сказала Мэри, какие ей нужны альбомы и мелки, и Мэри все это записала.
