Она была поглощена своими планами, перспективами… Да, конечно, Любочка очень талантлива, за первые годы работы в театре ее голос раскрылся, она превратилась в зрелую, высокопрофессиональную певицу. Такое сокровище не должно прозябать в провинциальном театре — разве Максим сам не понимал этого? Понимал. Он гордился ее талантом, ее восхитительным голосом, он желал бы ей самых головокружительных успехов. Если бы не страх. Не ледяной страх потерять ее навсегда. Любочка развивалась более быстрыми темпами, чем он сам. Она уже готова была сделать серьезный шаг в карьере, а он пока только прокладывал себе дорожку, только примерялся к той сфере, в которой решил применить свои собственные способности. Люба жила музыкой, дышала запахом сцены. Она была готова работать с утра до ночи. И при такой самоотдаче она, конечно же, добилась бы своего, стала бы звездой высокого полета. Такой как Анна Нетребко. Или Любовь Казарновская. И неизбежно настал бы момент, когда он, Максим, смог бы увидеть свою Любочку только по телевизору…
Вспоминать об этом было больно, и Максим постарался стряхнуть с себя наваждение. Не получилось. Второй раз судьба заставляла его испытывать тот же самый страх — страх потери любимого человека. Все эти годы жена заставляла его волноваться: она тяжело переживала потерю голоса, тосковала, прекратила общаться с друзьями, стала потихоньку пить, думая, что он ничего не замечает. Прятала по шкафам свои бутылочки, дурочка. Как золотая мишура, с нее слетел былой лоск, исчезла царственность походки, потухли глаза, опустились уголки губ. Но это все равно была его Любочка, его единственная, любимая на всю жизнь жена. Пусть такая, пусть какая угодно — лишь бы с ним. Лишь бы рядом. Максим терпеливо ждал, что когда-нибудь это пройдет, ее боль утихнет, в жизни Любочки возникнут какие-то новые интересы. И вот, кажется, дождался.
— Что за похоронный вид? — раздался за его спиной голос Семы Панюкова.
Максим, смотревший в окно, где в подслеповатом зимнем свете бежал своим привычным чередом будний день, резко обернулся.
— Я тут у тебя немного похозяйничал, — сказал он, указывая на бокал.
— Ты? С утра пораньше и с коньяком? — не поверил своим глазам Панюков. — Не иначе как что-то случилось. В чем дело, старина?
— У Любы кто-то есть, — без предисловий и оби-няков сообщил Максим.
— Не может быть, не верю, — так же мгновенно ответил Сема. — У нашей Любочки? Никогда!
