Женщина при 1000 °С полностью

Я спрятала шкатулку наслаждений в торбу перед тем, как взойти по лестнице. Мама радостно встретила меня: «Я уже беспокоиться начала!» Она встала в блестяще-красном дверном проеме во всей своей женской властности, вспотевшая от уборки, голорукая, стояла, опершись ладонью о верх дверного косяка, так что виднелась пушнина под мышкой, юбка узкая, и мягкий живот врезается в резинку. Мама была весьма земной женщиной. Чистейшего пота деревенская баба, которая никак не влезала в этот дверной проем — эту классическую городскую лакированную рамку.

— С тобой что-то случилось?

— Нет-нет, — ответила я и потупила глаза на ее туфли, словно стыдливый пьяница, надеясь, что она ничего не заметит. Не заметит, что ее ребенок исчез, а вместо него теперь сладострастный карлик с огнем между ног и жадными губами, готовыми целовать все, что плохо лежит. Который раскидывает сети на взрослых мужчин на улице и ложится с палкой в общественных уборных. Она, казалось, не видела этих дурных симптомов, которые так хорошо были заметны у меня в глазах, и мы стали обедать в бездушной тишине тефтелями в буром соусе, одни вдвоем в кухне, построенной для того, чтобы накормить целую столовую за двустворчатой дверью.

Первое декабря стало решающим днем. Хотя продать квартиру на Кальвебод Брюгге пока не удавалось, для сотрудников исландского посольства в Копенгагене пришел последний день.

Хелле, мягкая Хелле, при расставании целовалась и плакала и обещала приехать к нам в гости в Исландию, как только закончится война, а сама она выйдет замуж. «Ford i en dame rejser ikke alene»[111]. Мы пообещали хорошо принять ее, а мама протянула ей носовой платок, пока мы стояли на пороге. И только тогда маленькая женщина расплакалась, потому что было, разумеется, совсем не ясно, найдет ли она мужа, выйдет ли она замуж. «Der er ingen der vil ha’ en lille gammel jomfru som mig!»[112] Я окинула ее взглядом и чуть не кивнула головой, но мама больше верила в датских мужчин и убедила ее, что на родине в Ютландии, где она устраивалась работать в школу-интернат, они выстроятся за ней в очередь — женщиной, которая стряпала не только для послов и министров, но и для деятелей искусства, вроде самого Поля Ремера и Эльсы Сигфусс. «Men det er en skole for kvinder…»[113] — не унималась она. «Тогда поезжай на сельскохозяйственную выставку в Хобро, — в голове мамы звучал йесс-оптимизм, — и сходи на танцы!» На мгновение в глазах румяной женщины зажглась надежда — и тут же погасла: «Men så får jeg måske en mand, men så kan vi ikke få børn, fordi jeg er så … jeg er blevet så gammel!»[114]

И тут она разрыдалась. Мама проводила ее в квартиру, внесла чемоданы и закрыла двери, а меня послала вниз — сказать шоферу, чтоб зашел к нам, если хочет, потому что пассажир задерживается. Но когда я спустилась и увидела Райнера, который стоял возле сверкающего полировкой автомобиля в торжественной позе ожидания, будто перчатконосный принц колеса со своими тремя бровями, у меня возникла идея.

— Вам жена нужна?

— Жена?

— Да, вы не хотите жениться на Хелле? Ей муж нужен.

— Хелле?

— Да, ведь она красивая и добрая, правда?

— Гмм… Мы… Если честно, то мы не…

— Она хорошо готовит, у нее большая грудь, и к тому же, она девственница.

— Ага?

— Вам скоро шестьдесят. Лучшей жены вам не найти.

Немецкий француз добродушно засмеялся себе под нос. Ну, мол, и странный ребенок!

— Да, хе-хе… Вы правы. Нам лучшей жены не найти…

— Тогда я скажу ей, что вы хотите быть ее мужем?

— Э-э-э-э… Нет. Совсем нет. Ради бога, не делайте этого.

— А почему?

— У-у-у… Во-первых, потому что… да, потому что главное правило шофера — не вмешиваться в домашние дела, да, в домашние дела, — сказал он, плохо подражая дворянину. — Хелле — кухарка.

— Но отсюда вы уедете жить в гостиницу. Это плохая перспектива. Вам нужна жена.

— Нет, — сказал он, перевел дух и вдруг поднял руку и начал отмахиваться. — Нет, жена нам не нужна.

Но в его голосе и глазах я уловила еле заметное колебание. Так что я взбежала обратно наверх и громко и хитро объявила:

— Хелле, все в порядке. Райнер на тебе женится!

— Hvabe’har[115]?

Лицо у нее стало как у ребенка, который среди рева углядел, что ему могут дать пирожное.

— Райнер хочет стать твоим мужем.

— Райнер?

Она посмотрела на маму: глаза — красны, щеки — мокры. Сидела она на толсто-плюшевом фортепианном табурете у рояля в приемной, и ее ноги едва касались пола. И тут она взорвалась, как хлопушка с конфетти: рассыпала вокруг себя смешки. Для нее это было забавно: «Райнер?» И засмеялась еще сильнее. «Mig og Rainer?»[116] Мы с мамой переглянулись. Отсмеявшись, она сказала сама себе: «Ja, men han er jo en rigtig god chauffør»[117].