Такой тон я потом часто буду слышать на своем жизненном пути: от свежеразведенного мужа или от только что брошенного любовника. Ведь у мужского музыкального инструмента так мало струн.
— Отвечай же! Отвечай, девчонка!
— Ну, он просто был такой… красивый.
— Да? Красивее немцев? Красивее
Юные дамы быстро осваивают искусство вранья.
— Нет.
— Вот и отлично. Тебе знакома девушка по имени Анна Тик?
Боже мой, ну конечно, это все она! Часы начали отмеривать время, оставшееся до казни.
— Да.
— Она утверждает, что ты помешала ей выдать англичанина. Это правда?
Лучше уж я сама подпишу свой смертный приговор…
— Да.
— Ты понимаешь, что это означает? Сколько тебе лет?
— Одиннадцать.
— Такая маленькая, а уже предательница и изменница родины!
Тут я сломалась и начала плакать.
— Лить слезы на допросах в Третьем рейхе запрещено! Это карается смертной казнью. Приказываю тебе немедленно прекратить!
Из-за дверей послышалось шарканье фрау Баум. Сквозь них донеслось умоляющее:
— Мой муж работает в военном министрестве в Берлине! Профессор доктор Гельмут Баум! Прошу вас!
Моя милая добрая фрау!
— Молчать!
Часы — два удара. Я — два всхлипа.
— Почему ты помешала фройляйн Тик рассказать правду об английском летчике?
— Я… я хотела, чтоб никто… никто не погиб.
— Не погиб?! Ты что, не понимаешь, что на войне люди вообще гибнут? Их посылают на смерть!
Я ощутила ледяной ствол пистолета на своем лбу. Это сопровождалось жутким и весьма своеобразным
— Нет, — прохныкала я. — Я просто… исландка.
— Ах, исландка? Это… А какое положение вы занимаете в войне? — спросил он, немного отойдя от выбранного тона.
— Мы… мы… — я собралась ответить на вопрос по существу, но вдруг вспомнила, что у меня есть в запасе более удачный ответ, засучила правый рукав до самого локтя, сорвала пластырь с раны и с наигранной гордостью показала им вырезанную ножницами свастику.
— Ах вот оно как? Вот и отлично. А почему у тебя пластырь? Свастику не нужно заклеивать пластырем!
— Потому что там было… немножко крови.
— Кровь? Так пусть течет кровь!
— Встать!
Я неуклюже поднялась на ноги и дрожа встала посреди гостиной.
— Голову поднять!
Я попыталась встать прямо.
— Где теперь этот англичанин?
— Не… не знаю.
Он снова нацелил ствол на мой лоб.
— ГДЕ ОН?!
— Не зна…
Я услышала хлопок. Но это был не гром выстрела. Просто хлопок. Такой звук бывает, когда из мира вытаскивают затычку, и он сдувается, будто воздушный шарик. Вот такой хлопок.
— Скажи имя! Кто его прячет?
— Фройляйн… фройляйн Осингха.
— Фройляйн Осингха. Вот и отлично. Благодарим за сотрудничество. Хайль Гитлер!
Он щелкнул каблуками, быстро встал навытяжку и поднял правую руку вверх. Я щелкнула каблуками, быстро встала навытяжку и подняла вверх правую руку с кровавой свастикой и болтающимся пластырем.
— Хайль Гитлер!
Я все еще стояла, застыв в этой позе, когда они уехали и фрау вошла в комнату.
— Милое дитя!
Мое лицо было бледно как полотно, меня парализовало в этой позе: дрожащее дитя, отдавшееся пороку. И ни мне, ни ей не удалось опустить мою руку вниз. Так она и отвела меня в мою комнату с поднятой рукой, и я легла в кровать с замершим окровавленным нацистским приветствием и так и лежала до следующего полудня. «Паралич по причине шока», — заключил аптекарь. Дети время от времени входили ко мне и смотрели огромными молчаливыми глазами на эту странную болезнь, которая прошла только через два дня. Есть завтрак я была вынуждена одной рукой, зато мне не пришлось сидеть с поднятой рукой на уроках в школе, потому что занятия отменили из-за трагических событий: позже, в день моего допроса, пришли вести, что англичанина нашли в лодочном сарае на берегу с дочкой сапожника. Ее они застрелили, а его забрали с собой. Близняшек тоже забрали, но потом вернули; они сутулились из-за своих грудей сильнее, чем прежде. А вечером фройляйн Осингху нашли на ее заднем дворе, застывшую как мрамор в луже собственной крови.
Так я стала военной преступницей.
А сейчас я балуюсь компьютерными преступленьицами. Чтобы хоть как-то общаться со своими невестками.
В последний раз я видела кого-то из моей родни, когда Гвюдрун Марсибиль, дочь Халли, приезжала сюда ко мне перед прошлым Рождеством. Она оставила коробку конфет (которая до сих пор у меня хранится, правда, совсем пустая), а потом свалила в Австралию, где сейчас изучает туристический бизнес и занимается плаванием. Они веселятся в тамошних солнечных бассейнах — старые брейдафьордские моряцкие гены.
