Женщина при 1000 °С полностью

Я порой задумывалась: а откуда пошел в нашей стране этот тип женщин, ведь я не припомню таких ни в довоенном Брейдафьорде, ни в Рейкьявике эпохи расцвета, пришедшейся на войну. Они называют себя «девочки», и это верно: до женщин они еще не доросли, ручаюсь чем угодно, никогда не носили длинных платьев, никогда не имели шубы или жемчужного ожерелья, не слушали оперу, не читали Лессинга, не сидели в поезде, не танцевали на палубе, пока не рухнут в объятья своего партнера по танго, так что они ведать не ведают, что такое настоящие джентльмены, и позволяют спать с собой кому попало, ведь наша страна находится в целых трех часах лету от всякой цивилизации. У нас в Исландии нет не только кавалерии, но и кавалеров. Хотя у нас и настоящих дам тоже нет.

Сама я трижды возвращалась домой после долгого житья за границей, и каждый раз меня называли на страницах желтой прессы «светской дамой» только за то, что я пользовалась мундштуком и угощала мужчин выпивкой. И каждый раз мне удавалось утопить этот штамп в бокале, ведь мне всегда было удобнее чувствовать себя как one of the boys[143]. Когда все женщины расходились по домам, а я оставалась с опившимися джина врачами и извергающими дым оптовиками, — тогда я чувствовала себя лучше всего. Тогда начинались истории, тогда начинались разговоры. На самом деле, когда ты дама — это убийственно скучно, гораздо веселее, когда ты — Герр А.

А эти современные герлушки — ни то, ни другое. Да и эти каждодневные санитарки, которые добредают досюда в своих скрипящих спортивных куртках, ненакрашенные ни снаружи, ни изнутри, — немногим лучше. Одна целое лето являлась сюда в берцах и пыталась напоить меня рыбьим жиром. Другая — в тапочках.

Конечно, у нас никогда не было своих высокородных госпож, дворянских девиц или кинозвезд. Чем-то подобным у нас была разве что Вала Тороддсен[144], но она, разумеется, президентская жена, ставшая нашей Грейс, и Бриндис Скрам[145] — самая красивая женщина, которую когда-либо порождала исландская земля, ручаюсь чем угодно. И конечно, Вигдис Финнбогадоттир — самая шикарная представительница исландских женщин, хотя я и не отрицаю, что вся эта ее великая святость всегда казалась мне невыносимой, да и при ближайшем рассмотрении она оказалась не такой уж абсолютно святой. Она была хорошим президентом, хотя побольше банкетов ей бы не помешало. Конечно, муж для нее тоже был бы не лишним. Какой-нибудь скромный муж, умеющий небрежно приветствовать и шепотом разузнавать путь до уборной. Жить в Бессастадире — задача, которая под силу только двоим, это говорю я, которая спала там в четырех комнатах, из них в двух — в чьих-то объятьях. Сейчас, говорят, в Исландии есть красавицы, но, по-моему, это все абсолютные пустышки с накачанными губами и прооперированной грудью. А еще они напрочь лишены знания французского языка и этим напоминают мне моих невесток, которые из всех вин больше всего мечтают пригубить «Камамбер Совиньон».

Мне, как, впрочем, и другим, не удалось выдрессировать моих мужланов-сыновей в светских львов, а я пыталась это делать, приглашая их на коктейли и уча заказывать такси для своей матери. Все они, мои мальчики, стали какими-то гуньками, и поэтому им приходится лежать под этими метеорами в джинсах и стонать, моля о пощаде от всех их требований: то садовые изгороди им подавай, то ортопедические матрасы (по-моему, это так называется), — и громких голосов в телефоне по пути в машину и из машины, когда они устраивают дни жевания плавленого сыра в своих швейных клубах и, о да, эти свои великие и могучие девичники. Я слишком хорошо знаю всю эту семейную жизнь, ведь я уже достигла возраста богов, и зрение у меня соответствующее. Как выразился покойный Одд, мой мохногрудый юрист: «Единственное, на чем держатся исландские браки, — врожденная лень исландских самцов, которые позволяют делать с собой что угодно». Вот мои мальчики — как раз из таких, и даже собственную мать они готовы бросить на этот жалкий алтарь.

Мои мытарства начались, когда я, выпорхнув из этого несчастного царства престарелых, снова окунулась в жизнь, но оказалась без крова. Ведь они оказали мне такую добрую услугу: без моего ведома продали родовое гнездо. Все только и ждали, что я отлечу из земной юдоли сквозь окошко «Тихой гавани», поэтому они поспешили продать Скотхусвег, едва старуха скрылась в недрах медицинской горы[146], и даже попробовали залучить вонючего, немытого норвежского kunstmaler[147], чтобы он в гостиной моих родителей своим голым тюбиком тряс!