Но, ах, сейчас покой оставил моего сына, и все по вине моей собаки-души. Даже на студеной вершине старости мне не удалось утихомирить эту собачонку. Со мной всегда выходило так, что личность — я, Хербьёрг Марья Бьёрнссон, — никогда не была полностью властна над своим голосом и поступками, — ими управляла более великая сила, которую я предпочитаю называть
А через несколько дней из предрождественской темноты выплыл еще один непрошеный гость. Было раннее утро, и Нэнси впустила в дверь гаража длинное пальто на высоких каблуках, которое шагнуло на каменный пол так, что раздался грохот, и повернулось, описав полукруг шарфом, — осматривалось. Светлые волосы доходили до плеч и были как восковые, зато губы сверкали от «блеска», по-моему, так называется этот смазочный материал, которым сухие в обращении женщины смазывают свои речи.
В минутном забытьи мне показалось, будто она — инспектор из медицинского или социального муниципального учреждения и пришла разобраться с этим незаконным обиталищем престарелых. Я уже ожидала вопроса: «А где же у вас ректальное зеркало?» — но вместо этого грянуло: «Ой, привет!» А когда она приблизилась к кровати, я увидела, что это женщина, сотворившая детей из моей крови.
«Привет», — ответила я.
«Рада тебя видеть. И прости, что мне до сих пор было лень зайти».
«Это да. Лень — это порок».
«Что?»
«Лень — это порок».
«А? Да? Ха-ха-ха. Ну, так получилось, я же всегда занята — дети, понимаешь, и все такое. А ты как живешь, милая Герра?»
«Как хочу, так и живу».
«Да? Ха-ха. Ребята тебе передают горячий привет. Они всегда так много спрашивают про бабу Герру».
«Ох, да эти стервецы, небось, меня совсем позабыли».
Черт возьми, как же сильно у меня забилось сердце. А я-то думала, на этой старой машинке скорости уже не переключаются.
«Что ты, что ты, нет. Мы всегда говорим о тебе, как о члене нашей семьи, уж будь уверена! — На мгновение на ее лицо опустилось молчаливое оцепенение, так что сквозь броню радости проступили печаль и тьма, но потом она приободрилась и сказала: — А я тебе журналы принесла!» И она извлекла из своей торбы разноцветные брошюры о жизни в стенах самых роскошных домов в городе — тамошних сердечных и запечных делах. Она выложила чтиво мне на одеяло рядом с ноутбуком, который я прикрыла, словно глаз. Рогхейд бросила на него взгляд, исполненный коварства, но быстро повернулась, когда Нэнси стала прощаться, и принялась разглядывать ее, убирая прядь от глаз. В ее взгляде ясно читалась
«Журналы, говоришь?»
«Да, я подумала, вдруг тебе будет интересно… Там в основном сплетни».
«Но про вас там не пишут?»
«Что?»
«А про вас с Магги там ничего нет?»
Тут она сконфузилась. Лицо у нее мгновенно покрылось испариной, глаза заморгали.
«Ха-ха! Нет, мы с ним не настолько знаменитые».
«Я всегда говорила, что в Исландии знамениты все, кроме президента. Он никого не знает».
«Ха-ха! Здо́рово, когда ты что-нибудь говоришь в таком духе!»
И тут я почувствовала, что она все-таки капельку скучала по мне. Скучала по своей старой свекрухе, пусть та уже совсем покрылась плесенью. Я помню, как обрадовалась ей в первый раз, когда Магги, симпатичный экономист, привел ее на обед на Скотхусвег. Она была в полном восторге от этой чудаковатой бабы, которая готовила сардельки с кислой капустой, курила палевые сигареты
Ничто в поведении этой исландской «девочки» не говорило об угрызениях совести или о боли. Свою побитую собаку — переживание развода — она заперла в такую дальнюю комнату своего дворца, что ее взрывающий барабанные перепонки вой не доносился до этого не богатого событиями гаража.
«Но вы же развелись?» — сказала я без всякого упрека.
«А? Ну да. Да. К сожалению. Но что поделать — это жизнь такая. Но я хочу, чтоб ты знала: расстались мы по-хорошему и остались друзьями».
«По-хорошему не разводятся».
«А вот и да! Мы с Магги! Ха-ха!»
«Тогда это первый раз за всю мировую историю».
«Да, ха-ха, наверно».
«А как у вас с этими деньгами, Рагнхейд?»
«Какими деньгами?»
«Магги говорит, что за ними следишь ты. За моими деньгами».
