Любимейшая тема Боба о Йельском университете была такая: когда на территории университета заканчивают косить лужайку, на нее наносят крем после бритья. Тамошние места были ему знакомы, потому что его отец был в том городе штатным профессором литературы — милым стихоплетом Уитмановой школы. Но у Боба возникли трудности с башенными часами и твидом, он предпочел им барные стулья и
Но были и другие мужчины, которые любили только самих себя и смотрели на мир из деньгохранилищ, застряв в сейфе. Их взгляд на общество был ограничен замочной скважиной. Именно такое правительство и досталось нам, исландцам, на более чем десять лет. Все более-менее прочное шло на постройку башни капитала и прибыли — ее-то сквозь замочную скважину было как раз хорошо видно. Зато сквозь нее не было видно поля вокруг, где паслись мы, процентоядные, у которых все отобрали ради процветания этой башни. В конце концов она, болезная, переросла сама себя и рухнула, а обломки рассыпались по всему обществу-полю, на котором она сама же не оставила ни травинки.
Теперь исландцы посадили над собой лесбиянку[157], первыми из всех стран; видимо, лучше уж лесбиянство, чем радикально правое самовосхвалянство, вывалянное в росе американского одеколона, толстопузое и голозадое…
Ах, пора мне уже в могилу. А то я уже коммунистов поддерживать стала.
Наконец она вновь вошла — Рогхейд: с застывшим елейным лицом внесла мой ноутбук и положила на одеяло.
«Спасибо, что дала попользоваться. Это меня просто спасло. Это весьма… у тебя весьма хороший компьютер».
Определить что-либо по ее словам было решительно невозможно. Нашла ли она в моих вещах что-то предосудительное?
«Да, отличная вещица».
«Да… — тут в ее бодрость вкрался небольшой сбой, во взгляд — небольшая неуверенность. — И ты такая… технически продвинутая?»
«Да, я училась печатать на машинке в старом Коммерческом училище, еще до орфографической реформы, а еще иногда подрабатывала секретаршей. Это было тогда, когда мужчины едва умели телефоном пользоваться».
«Да, и ты… ты идешь в ногу со временем… и с техникой?»
«Я всегда была оборотистой. Особенно по части
Это последнее я сказала только, чтобы подразнить ее, но оно «сработало железно», выражаясь языком Боаса. Она посмотрела на часы и сказала:
«Ой, знаешь, по-моему, мне уже пора — у меня встреча».
«С любимым человеком?»
Глаза — нараспашку.
«С любимым?!»
Я не собиралась дать ей уплыть на улыбках.
«Да. Ты не прочла то, что я читала?»
«То, что ты читала?»
«Я хотела сказать, увидела то, что я вижу. Я сообщила Магги его имя».
«Магги? Имя? Кого — „его“?»
«Наверно, сейчас он уже закончил».
«А? Что закончил?»
«А труп спрятал в надежном месте. Он, родимый, собирался сделать это ради своей матери».
Тут воцарилось молчание. А потом я увидела, как трескается скорлупа. Медленно и плавно. В ее улыбке не возникло заметных изменений. Она была такой же вопиюще милой, как прежде. Хорошо растянута на губах, морщинки на щеках напряжены. Но поверхность медленно и плавно рушилась: на ее лице ширилась сеть трещин, вот она добежала до глаз, и тут ломкая стенка елейности начала осыпаться, и под ней проступила очень красивая ярость.
«Кто… кто тебе позволил совать нос в мою личную жизнь?»
«Супружеская измена — это не личное».
«А вот и да. Это… это личное и тебя не касается. Мы с Магги… мы… Тебя наш с ним брак
«Да я за ним, родимым, просто присматриваю».
«Присматриваешь?»
«Да, как и любая мать. Слежу за своими детьми».
«Сколько ему лет? Лет твоему Магнусу, блин, сколько? Тридцать три! Ему, блин, тридцать три года, а ты с ним нянчишься как… как…»
«Душа не меняется. Ей всегда один год. Он, бедняжка, когда об этом услышал, совсем сломался».
«Услышал… Это… это ТЫ ему рассказала?!»
«Я его мать».
«Э… да, но… но это не значит, что ты… или что у тебя есть право на…»
«Уж кто бы говорил о правах, Рогхейд!»
А-а, черт, какой ляпсус! С языка сорвалось! И тут, как бы в оправдание этого прозвища, из глаз блондинки посыпались капли, словно из рога изобилия.
