Фриволёр схватил обломок доски и замахнулся. Андрей не успел поднять руку, чтобы защититься. Или не захотел. Он лишь отшатнулся, и удар пришёлся не в висок, а по щеке и груди. При этом он лишь качнулся и устоял на ногах, зато фриволёр подпрыгнул в воздух на добрых пол метра, дрыгнул всеми четырьмя конечностями и шлёпнулся на тротуар. Доска отлетела к ногам Ораса. Второй фриволёр вздыбил своего скакуна, мотоцикл взревел, как взбесившийся носорог, и рванулся в атаку, но тут же накренился, земля ушла из-под колёс, и железный зверь вместе с седоком плашмя заскользили по мостовой, пока, не ударились о фундамент кафе. Фриволёр вскочил, матерясь и ошарашено оглядываясь. Кидаться в атаку у него пропала охота.
— Проваливай, — сказал Орас. — И не забудь объяснить дружкам, что им сюда путь заказан.
Я пробормотала нечто восторженное, глядя, как фриволёр волочёт своего обездвиженного приятеля к мотоциклу.
— Ничего особенного, — скромно отвечал Орас. Он коснулся вспухшего на щеке багрового рубца. — Кентис прав: истинный художник — мартинарий и князь в одном лице.
Он говорил о Кентисе так, как будто тот ещё был жив.
— В первый раз слышу, что ты согласен с Кентисом, — я тоже говорила о нём как о живом. Так было легче.
— Разве? Ему в голову приходили прекрасные идеи. Другое дело, как он их воплощал…
И всё-таки надо научиться думать о Кентисе как о мертвом.
— Надеюсь, этих парней арестовали, — сказала я.
— Ничего не вышло. Не было свидетелей. Ты не поверишь, но убийство Иннокентия спишут на фриволеров. Единственное, что мне удалось добиться — это заставить Нартова вернуть мой «танк». Его уже починили. Будет, на чем поехать за Олежкой.
Орас по-прежнему практичен. В любой ситуации он добивался максимума, даже тогда, когда, казалось, вообще ничего нельзя было добиться.
— Андрей, почему бы тебе самому не отправиться за сыном?
— Не могу. И ты сама знаешь почему.
Я, разумеется, знала. Но не способность Ораса превращать энергопатию в хлещущую плеть пугала меня.
— Андрей, Великий Ординатор говорил, что наш город — жертва. Из него высосут всю энергопатию, а потом выбросят на свалку пустую оболочку. На несколько дней, или месяцев, или лет — не знаю, на сколько нас хватит — жизнь других улучшится. Потом им понадобится новая жертва. И так без конца. Но пока что жертва — мы. И этот город — клетка. И обитатели ее обречены. Нас ждет катастрофа — землетрясение, наводнение, пожар. Так зачем же ты тащишь в эту клетку своего ребенка?
— Ева, почему ты не говоришь, как прежде, глупости?
— Не знаю. Почему-то не получается.
— Тогда не задавай вопросы, на которые сама знаешь ответ.
Снежная башня напоминала Пизанскую колокольню. Она клонилась на бок под невообразимым углом, но никак не могла упасть… На пустыре среди облетевших кустов и остовов засохших деревьев его башня была прекрасна. Но только он знал об этом. Остальные не знали.
Олежка стоял на коленях и гладил ледяные стены покрасневшими от холода ладошками. Ему хотелось сделать в башне окно. Чтобы те, кто жил там, внутри, могли видеть свет. Но окна не получилось. Часть стены не выдержала и обрушилась. Олежка заплакал.
— Эй, дебил, опять хнычешь? — крикнул долговязый пацан в желтой крутке и швырнул снежком.
Меткий получился удар — снежок ударил Олежку прямехонько по затылку, и сбил слишком большую пуховую шапку с головы. Второй снежок, пущенный верной рукой угодил прямо в шею. Дружки долговязого кидались не так точно — их снежки большею частью летели в полуразрушенную башню.
— Огонь, пли! — восторженно вопил долговязый, руководя расстрелом.
На остановившуюся подле них машину стрелки не обращали внимания. Людям, которые ездят в шикарных иномарках, нет никого дела до чужих дебилов. Лишь когда дверцы распахнулись, и выскочивший наружу шофер влепил долговязому подзатыльник, вся ватага кинулась врассыпную.
Я подскочила к Олежке и схватила его на руки. Комья снега таяли у него за шиворотом. Я стянула с шеи шарф и обмотала им Олежку. Он не плакал — лишь беззвучно открывал рот. Энергопатия текла из него как слезы — градом.
— За вещами будем заезжать? — спросил Славка, новый шофер Ораса, худощавый молоденький паренек, который все время немного смущался, верно, не зная, как держаться себя со мной.
— Нет, сразу в город.
Я уселась на заднее сиденье, держа Олежку на коленях. Честно говоря, я не представляла, как Андрей примет назад ребенка. Прежде Олежек не сознавал своей неполноценности, и жил весело, почти счастливо. Теперь он окунулся в самую гущу ненависти. Андрей же, с его способностью концентрировать энергопатию и разряжать ее в виде сумасшедших по своей силе ударов, просто-напросто получал в дом вместо сына взрывное устройство. Я представила, как Олежка кидается к нему за утешением и… на кого обрушится удар? Хорошо, если не на мальчика.
Я погладила Олежку по голове. Короткие, еще по-младенчески мягкие волосы слегка щекотали ладонь. А голова была теплой, и я никак не могла оторвать руку, и всё гладила и гладила затылок. Как и положено матери, я не находила в этом малыше никакого изъяна.
