– У вас не получится меня обидеть. Я просто не обижусь, потому что действительно не доктор, мягко говоря. Но я вырастила большого и крепкого сына, который в детстве часто болел. И я никогда не разрешала ему делать больше трех уколов. Он боялся, он плакал, это плохо для здоровья. А за Костика заступиться некому. Ребенок весь в синяках! Посмотрите на его вены!
– Да… У нас мало квалифицированных медсестер. Сокращения, как вы, вероятно, слышали. Я прослежу. Спасибо, что обратили внимание. Уколов ребенок будет получать столько, сколько назначил хирург, но делать их будут люди, у которых руки растут из нужного места. За эти синяки и гематомы кто-то лишится премии, кто-то зарплаты. Кто-то работы. – Егор Григорьевич был действительно сердит.
– Я, получается, кого-то подставила?
– Нет. Получается, что я сам увидел.
Он осторожно поднял ручку Костика со сломанной ключицей. Тот поморщился, но стерпел. Когда врач пошевелил загипсованную ножку, Костик вскрикнул. Егор Григорьевич повернулся к Вере.
– Без уколов ребенок будет страдать от боли, вам это непонятно?
– Понятно. Но его можно так заколоть болеутоляющими, что он вообще все перестанет чувствовать, и его с несросшимися костями вы отправите куда-то. И именно там он будет мучиться.
Егор Григорьевич внимательно и долго смотрел на пунцовое лицо Веры, на сверкающие голубые глаза с непролитыми слезами и почему-то не знал, что сказать. Такого с ним вообще не бывало. Он делает свое дело, а что потом – не его проблемы. Но опека действительно торопит с выпиской, а выписывать мальчика действительно рано. Количество болеутоляющих увеличили именно в связи с этим давлением. Ну, и с тем, что мест у них не хватает, людей тоже. И эта проблема для них – лишняя. Других выше крыши.
– Интересный у нас расклад получился, – наконец, проговорил он резко. – Вы пришли сюда от своих замочков и сразу оказались единственным гуманным человеком в логове садистов. Вера, я предупреждал. Я что-то могу оттянуть на день-два, на неделю, допустим. Но потом это произойдет. Мальчик не может жить в больнице, потому что вам нравится его кормить.
– И мне нравится, – вдруг тоненьким голосом сказал Костик.
– Все будет хорошо, малыш, не переживай, – сумел ответить Егор Григорьевич, крепко сжал Верин локоть и практически вытащил ее из палаты.
– Вы меня совсем выгоняете? – спросила в коридоре Вера. Ее лицо было уже бледным, и слезы лились просто ручьями.
– Нет. Я не могу нанести такой удар сироте. Я вытащил вас, чтобы сказать, что вы – дура. Завести такой разговор при ребенке. Он умен не по возрасту, кстати. Так можно добить его раньше времени.
– Значит, добить его в нужное время – это правильно?
– Вы стали мне мешать работать! Идите и попрощайтесь с ребенком. На сегодня! Он пока остается, можете его навещать.
Доктор большими шагами направился в свой кабинет, где надрывался телефон, Вера, как гипнотизированная, пошла не в палату, а за ним. Она и боялась, и точно знала: раз вот сейчас чего-то добилась, значит, надо пытаться добиться большего. Никогда бы не пошла на такие мучения ради себя. Он, кажется, ее уже ненавидит. Егор Григорьевич вбежал в кабинет, схватил трубку телефона, оставив открытой дверь. Вера стояла у порога и дрожала.
– Да! Сенцов слушает… Слушайте, вы. Почему вы это себе позволяете? У меня полное отделение тяжелых больных, не хватает сотрудников. Вы пристаете с таким бредом, что мне трудно в это поверить. Слушайте внимательно последний раз, в следующий раз я это буду объяснять прокурору. Я не выпишу ребенка со сломанными костями, которые не могут срастись по вашему велению. Что это за организация такая – опека, которая требует, чтобы я совершил должностное преступление! Кто-кто мне позвонит?! А не пошли бы вы все на… хутор бабочек ловить! У меня большой опыт. Я видел удивительные совпадения. Кто-то требует от меня невозможного, а потом его привозят ко мне, потому что кирпич на голову упал. Никогда не хамите врачам! Это часто плохо кончается. Мы жизни держим в руках, есть высшая справедливость. И она часто тоже в наших руках.
Егор Григорьевич бросил трубку, закурил, пытаясь унять дрожь в пальцах. Вера спряталась за косяк двери и ревела так отчаянно и безутешно, что у нее самой не было никакой надежды успокоиться.
– Вера, – крикнул Егор Григорьевич, – да идите сюда, нечего там позориться.
Когда она вошла, он подвел ее к шкафчику с лекарствами, сам поднял рукав джемпера и сделал укол в вену.
– Сейчас этот вой прекратится, – пообещал он. – И заодно посмотрите, будет синяк или нет. Не будет! Я просто умею это делать. И у Костика теперь тоже не будет.
Слезы действительно высохли через несколько минут. Больно совсем не было.
– Спасибо, – сказала Вера. – Я поняла, что это какой-то ужас. Но я что-нибудь придумаю. Сейчас вернусь к Костику. У меня к вам еще одна просьба. Можно?
– Боюсь, еще одной вашей просьбы я не вынесу.
– Да это и не просьба вообще-то. Нужен хороший врач, лучше всего женщина, чтобы за деньги приехала на дом осмотреть девочку. Ее изнасиловали.
