Джулиан Лидекер два года был моим преподавателем по истории в Калифорнийском университете. Уже тогда его известность выходила за пределы университетского городка. Он издал справочники по миру рабочих и движению гражданского неповиновения и принадлежал к историкам, от которых в восторге средства массовой информации: немного суровый и, судя по внешности, старой закалки – то, что доктор прописал, когда требуется авторитетность и обоснованность, – но способный подстроиться под неожиданности прямого эфира и за две минуты объяснить действие причин и следствий, все представив в лучшем свете и добавив нотку юмора или забавную историю. Он чудесно выступал на Си-эн-эн и «Фокс ньюз». Заслуженный преподаватель, сегодня он почти что находился на пенсии и участвовал только в нескольких семинарах и курировал соискателей на докторскую степень. Лидекер был человеком большого ума и замечательной эрудиции. И особенно прекрасным он был оратором: когда я был его студентом, он часами мог говорить, не пользуясь никакими записями, просто открыв перед собой учебник, который намеревался комментировать. Хорошо поставленным голосом, который нельзя было назвать монотонным, он развивал подробные пассажи, которые пленяли весь амфитеатр, – выдержанный, уверенный в себе, разговаривающий так, как другие бы излагали письменно.
Лидекер знал историю моей матери. В те времена, когда я чуть не вылетел из университетского городка, он принял мою сторону и даже отослал ректору и декану письма в мою поддержку, утверждая – не без некоторого преувеличения, – что я его самый блестящий студент. Я навсегда остался ему признателен за поступок, от которого другие преподаватели, не желая для себя лишних хлопот, предпочли воздержаться. Мы оставались на связи. После выхода «Дома молчания» и моего потрясающего денежного успеха мы часто виделись. Тогда у меня было впечатление, что я могу поговорить с ним на равных, полный уверенности и гордости, которые придает головокружение от успехов. Затем неудачный период затянулся, и мои телефонные разговоры и встречи с Лидекером начали вызывать у меня чувство дискомфорта: у меня было ощущение, что я его разочаровываю и не оправдываю его надежд, возложенных на меня.
Когда я ему позвонил, он ни капли не удивился. Это произошло, только когда я ему рассказал, что мне удалось откопать по поводу своей матери. Мне совсем не хотелось ему лгать и придумывать мифический сценарий, чтобы обосновать свой внезапный интерес к пятидесятым. Я рассказал ему все – от встречи с Хэтэуэем до рассказа Лоры Гамильтон. Чем дольше я говорил, тем яснее слышал в своем голосе все возрастающее волнение.
К Лидекеру я приехал на следующее утро к 10 часам. Его очаровательный нескладный дом, должно быть, числился среди самых старых в Шерман-Оукс. Впрочем, мой бывший преподаватель жил в не самой веселой части района, но уже тридцать лет оставался ему верен и не собирался перебираться в высококлассное жилище в Парк-Ла-Бреа потому только, что пробил час выходить на пенсию.
Как всегда, он был безукоризненно одет, со своим обычным галстуком-бабочкой, который придавал ему старомодный вид.
– Для меня удовольствие снова видеть вас, Дэвид, – сказал он, тепло пожимая мне руку. – Сколько же времени вы ко мне не заглядывали?
В этом вопросе присутствовала и нотка упрека.
– Несомненно, слишком давно.
– Проходите, вижу, нам нужно очень много о чем поговорить.
Мы устроились в его кабинете – большой, полной очарования комнате, где стены сплошь были уставлены драгоценными книгами. Лидекер был искушенным библиофилом и насчитывал в своей коллекции несколько диковин, среди которых только одно собрание подлинных писем генерала Лафайета времен войны за независимость должно стоить почти столько же, сколько весь дом. Лидекер начал возиться у древней латунной кофемашины, которая, сколько я помню, никогда не покидала своего места при входе. По комнате начал распространяться восхитительный аромат.
– Со вчерашнего вечера я много размышлял. Не буду скрывать: ваш звонок очень заинтриговал меня и весь вечер я провел, закопавшись в свои архивы. История – прекрасная наука, но ее часто упрекают, что она не наука о прошлом. То, что вы мне рассказали, служит подтверждением того, что прошлое никогда не умирает.
– Мое, во всяком случае, точно, несмотря на то, что я долго думал иначе…
Он кашлянул, по-видимому, немного смущенный.
– У нас почти не было случая об этом поговорить, но мне очень жаль, что все это случилось с вашей матерью. Ни один ребенок не должен такого переживать.
– Спасибо, Джулиан. Я знаю, что вы тогда для меня сделали.
Он поднял брови.
– О чем вы говорите?
– Вы же понимаете. Ваше письмо поддержки… Когда меня из-за той глупой истории хотели выкинуть из университета как непорядочного субъекта. Скромность делает вам честь, но декан ввел меня в курс дела.
Лидекер был не из тех людей, кто выставляет напоказ оказанные услуги. Он лишь отмахнулся.
– О, это сущие пустяки. Я не ошибся относительно вас, чему служит подтверждением ваша карьера.
