— Хорошо, — ее глаза были открыты, но взор застилала пелена слез. — Я остановлю его. Я остановлю Шона.
Во что бы то ни стало.
Но в понедельник Грей решила отдохнуть, отпросилась с работы и поехала в пункт «скорой помощи» недалеко от своей квартиры.
К чистоте линолеумового пола в этой клинике относились с пристрастием, однако сломанную вывеску, свисавшую с карниза, чинить не спешили.
На приеме доктор Назариан не обнаружил ничего серьезного. «Возможно, воспалился шов, так как вы не закончили курс лечения». Этот древний врач поставил ей диагноз, мельком взглянув на ее живот издалека. Он выписал ей новый антибиотик и новую дозу оксикодона, перед тем как испарится из смотровой комнаты.
Грей заплатила за свой прием триста долларов наличными и отправилась за своими лекарствами в аптеку при клинике. Она была почти на сто процентов уверена, что доктор Назариан поставил ей неправильный диагноз, однако в ней все же теплилась надежда, что диагноз был верным.
Дома она приняла первую дозу и забралась в постель.
— Я поймаю его. Я больше не буду это терпеть, — шепотом твердила она, пока утоляла жажду энергетиками, фруктовым льдом и водой, скрипя зубами с каждым новым приступом тошноты и боли…
Только закрыв глаза, она услышала звук уведомления. На телефоне высветилось сообщение от Клариссы.
Грей попыталась почувствовать хоть что-то — гнев, страх, грусть, но она не чувствовала ничего. Было лишь безразличие. Она не могла жить так. Она не будет жить так.
Вечеринка Клариссы в Лас-Вегасе — вот когда она его остановит. Это будет запоминающаяся поездка.
Поддельный чек из страховой теперь лежал в сейфе компании. Вечер вторника подходил к концу, и Грей сидела за работой в офисе, зажмурившись от боли до слез. Она отодвинулась от стола и стала ждать, пока острая боль пройдет, а внезапно накалившийся воздух в комнате остынет. С утра Грей выпила лекарства и даже не забыла выпить антибиотики, но сейчас для нормального самочувствия ей нужно было что посильнее.
В восемь вечера в офисе было мало людей. К тому же большая часть из них — уборщики. В офисах за компьютерами почти никого не было.
Это значило, что она сможет поработать в тишине, не беспокоясь о том, что каждую минуту может ворваться Янковски, с примятыми волосами, глупой улыбкой на лице и блокнотом для стенографирования в руках.
Вернувшись к работе, Грей добавила в файлы и облако информацию по Изабель Линкольн. Стюарт Ардиццоне оставил сообщение на голосовой почте:
Город погрузился в темному, больше похожую на декабрьскую, нежели на июньскую. Ночное небо в Лос-Анджелесе было обычно светло-фиолетового и черного цветов, с проблесками белого и красного от взмывающих в небо самолетов и низко летящих вертолетов.
Не то чтобы Грей было особо интересно, какого цвета ночь за шторами офиса. Ее приступ волновал ее гораздо больше. Она сидела, закрыв глаза трясущимися руками. Разве эта сильная боль спустя столько месяцев после операции — норма? Может быть, доктор Мессамер забыл скальпель или вату в ране, перед тем как зашить ее? Если бы у нее были свои инструменты — скальпель, нож и кочерга или большая бутылка холодной, даже самой дешевой водки, она бы сделала что-нибудь, чтобы заглушить боль. Или же просто потеряла бы сознание, чтобы потом доктора, исправлявшие то, что натворил доктор Мессамер, вкололи ей морфий, от которого по телу проходится приятный холодок.
Может быть, в этот раз неотложка отвезет ее в медицинский центр Университета Калифорнии или Седарс-Синайский медицинский центр. Центры с чистыми постелями, хорошей едой и красивыми докторами, похожими на Иана О’Донелла, с которыми она могла бы переспать за помощь в страховом мошенничестве. Звучит как мечта.
На пятнадцатом счету невидимый нож перестал впиваться ей в живот, а острая боль спала до ноющей. Ее мышцы расслабились, а челюсти и кулаки разжались. Она дрожала. Но не может же жизнь постоянно быть похожа на красивую картинку с рекламного щита.
— Почему, блин, нет алкоголя, когда так нужно выпить? — Она начала рыться в своей сумочке, нашла упаковку перкоцета, закинулась одной таблеткой и упала в кресло.
