Дорогая Ханна.
Отвечая на твой вопрос: да, цвет кожи персонажей важен. Как я уже объяснил, полиция становится опаснее, если Каин чернокожий. Даже если он войдет в полицейский участок подняв руки, его могут застрелить. На другие аспекты это тоже влияет.
Я восхищаюсь твоей решимостью игнорировать цвет кожи, но это примерно так же, как игнорировать вирус, — нереалистично. Цвет кожи персонажа напрямую влияет на его сюжетную арку… хотя, может, ты пытаешься донести кое-что другое. Ты хочешь, чтобы читатель подумал, что такое не может произойти с чернокожим человеком, а затем спросил себя почему? Это ты хочешь сказать?
Хорошо, я понял твою точку зрения. Однако это рискованно. Ты ставишь на такой уровень самосознания, который может не существовать. Люди, которые представляли персонажей белыми, почувствуют себя обманутыми и преданными, если поймут, что персонажи, за которых они переживали, могут быть чернокожими. Некоторые люди хотят читать о себе подобных, и даже возможность того, что персонаж чернокожий, означает, что он недостаточно белый. Такова жизнь. И поверь мне, ты не хочешь раздражать этих людей.
Я бы не стал так делать. Но это твоя книга.
В фойе дома меня ждет Мэриголд. Лицо заплаканное, она в ярости.
— Где ты была? — требовательно спрашивает она.
Джо смотрит на меня огромными глазами и пожимает плечами.
— Она ждала несколько часов, — шепчет он. — Отказалась уходить. Думал в полицию звонить.
Мэриголд снимает пиджак и швыряет его в меня:
— Возвращаю.
Переживая, что она решит стянуть и юбку, я говорю:
— Пойдем наверх. Нам очевидно надо поговорить.
Ее глаза яростно сверкают, однако она следует за мной по лестнице.
Мы обе молчим, пока не оказываемся за закрытой дверью моей квартиры. И Мэриголд взрывается.
— Где ты была? — Она рыдает. — Ты сказала, что будешь дома.
— Ты расстроилась, что я решила выйти? Мэриголд, что случилось?
Я пытаюсь ее обнять, но она отталкивает меня.
— Вы надо мной смеялись? Вы с Уитом?
— С Уитом?.. Мэриголд, о чем ты? Где Уит?
— Он ушел! — кричит она. — Как только понял, что ты не появишься, он, видите ли, вспомнил что-то и ушел.
— И ты сложила два и два и получила двадцать семь?
Не знаю, что ее смутило: моя фраза или то, что я не знаю, куда и почему сбежал Уит. Протягиваю ей руку:
— Пойдем на кухню. Я заварю горячий шоколад, и мы во всем разберемся.
Словно маленький ребенок, она берет меня за руку и смиренно следует за мной. Я сажаю ее за стойку и ставлю греться молоко с какао.
— Рассказывай, что случилось.
Мэриголд вытирает слезы ладонью. Я ставлю перед ней пачку салфеток.
— Мы с Уитом встретились в ресторане. Когда я сказала, что ты не захотела прийти, он расстроился. Попытался тебе позвонить… — ее губы опять дрожат, — чтобы сказать тебе, что это не свидание.
Я морщусь. Телефон остался в квартире, чтобы меня не могли отследить. Я не знаю, возможно ли это было на самом деле, но рисковать не хотела. Если бы я взяла трубку, то сказала бы Уиту, чтобы он перестал вести себя как козел.
— Ты не ответила, и он придумал какое-то оправдание и ушел. Мы даже не успели ничего заказать. — Снова слезы.
Я подвигаю к ней дымящуюся чашку горячего шоколада и открываю пачку маршмэллоу.
Мэриголд поднимает на меня взгляд:
— Я сидела там как идиотка, ждала чего-то, потом начала думать, не поехал ли он сюда. Приехала к тебе, а твой швейцар говорит, что ты ушла. Хотя ты сказала, что будешь дома. И я решила, что ты пошла на встречу с Уитом.
Я смотрю на нее:
— Теперь, когда ты сказала это вслух, надеюсь, стало понятно, как по-идиотски это звучит. Я пошла смотреть кино, вот и все. Телефон забыла дома. Он на журнальном столике в другой комнате.
— Какое кино? — Мэриголд не до конца мне верит.
— «Незабываемый роман». В «Брэттл» показывали, в девять.
— Твой швейцар сказал, что ты ушла до восьми.
Бедный Джо! Мэриголд тщательно его допросила.