Век России – XVIII век – начался с потрясающего воображение взлета золушки – Екатерины и закончился смертью ненужной Российской империи золушки – Параши Жемчуговой.
Николай Петрович хоть и знал, что милая жена его не проживет долго, хоть и мог подготовиться к ее смерти морально, да так и не подготовился. До последних дней своих он не мог без слез вспоминать о своей любимой жене. В память о ней Н.П. Шереметев построил в Москве Странноприимный дом с больницей и богадельней. Согласно завещанию П.И. Ковалевой (Жемчуговой), дочери кузнеца, ежегодно выдавалась крупная сумма денег сиротам, беднякам, убогим, а также церкви.
Любовь, если кому-то повезло испытать это чувство, не терпит никакого вмешательства извне. Ей безразличны любые условности, придуманные людьми, любые ограничения. С другой стороны, любовь – чувство ограниченное. Если это любовь настоящая. Любовь дипольна. Он и она. И больше никого. И разорвать этот влюбленный диполь не в состоянии ни царь, ни герой, ни законы – ничто и никто, даже смерть.
Шесть лет маялся душой Николай Петрович Шереметев. Сильный он был человек, ответственный, когда надо – решительный. Он прекрасно понимал, что ему нужно жить, растить и воспитывать единственного сына – частицу его любви, его жены. Но прожил он после смерти Прасковьи Ивановны всего шесть лет и умер в январе 1809 года. Потому что был он частицей «влюбленного диполя» и жить не мог без жены любимой.
Дмитрий Николаевич, сын Прасковьи Ивановны и Николая Петровича, прожил достойную жизнь и умер в 1871 году, оставив после себя двух сыновей.
<p>Салтычиха</p>Обожая в женщине все женское и, конечно же, все «слишком человеческое, мы, однако, не можем не поведать о судьбе Дарьи Николаевны Салтыковой, помещицы Подольского уезда Московской губернии, получившей у современников хлесткое прозвище Салтычиха, которое люди добрые без содрогания не произносят.
Родилась она в марте 1730 года, в положенное для девиц того века время вышла замуж, но овдовела. Ее муж принадлежал к самым знатным людям Российской державы, жила она безбедно, и, казалось, у нее не было причин для свирепой озверелости, с которой она относилась к крепостным крестьянам.
По свидетельству современников, она раздражалась чаще всего, если видела нечисто выстиранное белье или плохо вымытые полы. Дарья Николаевна набрасывалась на виновного и била его (или ее) палкой, скалкой или поленом, что попадалось под руку. Била, быстро злея, свирепея. Устав от тяжкой работы, она призывала на помощь конюхов или гайдуков, и те у Салтычихи на глазах добивали несчастную жертву. Крепостные, бесправные, тихие люди умирали, молчали, устали молчать.
Законопослушные и страшно напуганные, они пытались найти защиту у Елизаветы Петровны, но все эти попытки пресекались, как говорится, на корню. Помещица, видимо, была прирожденным начальником тюрьмы, она зорко следила за своими «пожизненными арестантами», перешедшими к ней по наследству, и только злее становилась и дичалее.
