Семьянином же он был прекрасным – и в этом солидарны все, доброжелатели и недоброжелатели «сироты из обычной дворянской семьи», пробившегося в русские цари. Между прочим, прекрасными семьянинами, по признанию многих исследователей, являлись почти все приближенные Адольфа Гитлера, и уже поэтому не стоит, оценивая великих деятелей той или иной эпохи, вспоминать их сиротское или несиротское происхождение, выдавливая у читателей семейные слезы. У крупных государственников одна семья – государство, народ, а значит, оценивать их нужно только по «государственному счету», по их вкладу в общее дело. Не стоит смешивать микро– и макропроцессы. Они развиваются по своим линиям, часто непересекающимся, хотя в наследственных монархиях семейное дело и государственное вроде бы в чем-то и сливаются.
Борис, еще будучи правителем при Федоре Ивановиче, дал детям прекрасное образование и сразу же после восшествия на царский трон стал искать теперь уже царевне Ксении достойного жениха. Но в этом вопросе начались первые серьезные неудачи для Годунова.
Некоторое время он переписывался со шведским принцем Густавом. Этот сын низложенного короля Эрика XIV бежал из страны, поселился в Польше, первым написал письмо русскому царю, основателю новой династии. В 1599 году Густав бежал из Польши, на границе Русского государства его встретили посланцы Годунова, и 19 августа принц прибыл в Москву. Его встретили как дорогого гостя, очень важного к тому же. На торжественном приеме Борис и Федор Годуновы высказали Густаву много лестных слов, русский царь обещал во всеуслышание покровительство шведскому принцу.
Ситуация вокруг страны Московии сложилась непростая, много сильных врагов окружало Русское государство, и, видимо, мало кто из соседних повелителей имел желание родниться с восточноевропейским монархом. Не говоря уже о дальних странах, таких как Англия, Франция, Испания. В Москву мало кто верил. Иностранные дипломаты, посещавшие русскую столицу в конце XVI века, чувствовали нестабильность политической атмосферы здесь.
Англичанин Джайлс Флетчер был послом в Москве в 1588–1589 годах. В книге «о государстве Русском», изданной в 1591 году, он предугадал направление событий в восточноевропейской державе: «царский род в России, по-видимому, прервется со смертью особ, ныне живущих, и произойдет переворот в русском царстве». И другие иностранцы чувствовали, что в Восточной Европе зреет смута.
А Годунов в это время затеял сватовство своей дочери, будто у него других дел не было, и обласкал в Москве человека, из-за которого Русское государство испортило отношения сразу с двумя сильными европейскими государствами: Польшей и Швецией, – которые в скором будущем сыграют в русской Смуте одну из главных ролей.
Разве можно его считать после этого дальновидным политиком? Зато, скажут порядочные семьянины, он был хорошим отцом, а принцип невмешательства во внутренние дела других государств еще не стал одним из законов в международных делах. Нет, этот принцип, если и незафиксированный в источниках, существовал всегда. Ни одному правителю земного шара не понравится вмешательство в дела его страны другого государства.
Густав жил в Москве как король, роскошно и беззаботно. Человеком он был вольных взглядов. Вызвал в Москву любовницу из Гданьска, жену бывшего своего хозяина, Катерину, которая еще в Польше родила от него нескольких незаконнорожденных принцев. Катерина чувствовала себя в Москве королевой. А кем чувствовал себя царь Годунов, не понятно.
От Густава стали сбегать его слуги, придворные, иностранные дворяне, служившие у него. Русский царь охотно принимал их на службу с хорошими условиями, подумывая о том, стоит ли выдавать свою красавицу-дочь за такого человека, который, ко всему прочему, отказывается принять православную веру.
Однажды Густав, разгоряченный вином, вспылил, наговорил в присутствии царского врача всяких дерзостей: он не будет ничего делать в ущерб своей родине, Швеции, требует отпустить его в Западную Европу, жениться он здесь на православной не собирается, а если его не выпустят из России, то он устроит пожар в Москве. Обычно так орут пьяные студенты. Бесшабашный Густав чем-то был очень похож на них. В Польше под наблюдением иезуитов он изучил итальянский, немецкий, польский, латинский и русский языки, прекрасно знал и любил химию, за что его не зря прозвали «вторым Парацельсом». А здесь он жил напропалую. Как талантливый выпускник какого-нибудь химфака, поступивший в аспирантуру, но еще не приступивший к занятиям.
