Тиглатпаласар III, ассирийский царь, правивший в VIII в. до н. э., так описывает один из своих походов: «Я разрушил город, как глиняный сосуд, тысячи женщин увел как добычу». Еще Александр Великий не считал похищение женщин делом недостойным и приказал доставить в свой гарем жен побежденного им персидского царя Дария III.
Первобытный человек выслеживал, подстерегал, похищал свою добычу как охотник и следопыт, по всем правилам искусства. Когда он потом склонялся над женщиной, точно над раненым, связанным зверем, которого тащил к себе, испытывал ли он сочувствие к ее беспомощности? О нет, он был полон охотничьей гордости — он был победитель, герой, повелитель. В умыкании невест мужское начало утверждало себя путем насилия.
Надо было пройти долгий, долгий путь, чтобы человеческое общество от биологического акта спаривания пришло к социальному институту брака, когда юридический договор стал фундаментом упорядоченного общественного и государственного устройства. Истории неизвестно, как произошел переход от умыкания невест к выкупу, но, видимо, этому способствовало непрекращающееся активное и пассивное сопротивление женщин. Одним из свидетельств того, что женщины не давали себя так просто похитить, может служить бытующий до сих пор во многих странах Востока танец с мечами. который исполняет на свадьбе невеста. И хор, как мы уже подробно рассказывали, поет «Песнь песней»: «Кружись, кружись, Суламифь, в дивном воинственном танце»[62].
В Спарте, откуда гости-троянцы похитили из дворца жену царя Менелая, вызвав тем самым десятилетнюю войну, умыкание невест для бракосочетания официально поощрялось. Жених-спартанец должен был похитить невесту, высватанную ему его родителями, даже если предмет его любви был и без этого вполне доступен и согласен на брак. Греческий историк Плутарх оставил нам описание этого странного свадебного обычая: «Женитьба в Спарте происходила таким образом, что каждый юноша должен был похищать свою невесту. Ее встречала так называемая прислужница невесты, остригала ей наголо голову, снимала с нее тонкие одежды и надевала грубую, из мешковины, укладывала ее на мешок с соломой и оставляла одну в темноте. Жених подкрадывался к ней скрытно и насильно развязывал ей пояс. Причем не только один раз, не только в первую ночь, но долгое время. Это подстегивало желание: постоянно оживляя свою любовь, он овладевал ею вновь и вновь вместо того, чтобы, насытившись официально дозволенным удовольствием, ослабеть».
Нечто подобное требует от евреев библейское Второзаконие, пятая книга Моисеева: «Когда выйдешь на войну против врагов твоих… и возьмешь их в плен, и увидишь между пленными женщину, красивую видом, и полюбишь ее. и захочешь взять ее себе в жены, то приведи ее в дом свой, и пусть она острижет голову свою, и обрежет ногти свои, и снимет с себя пленническую одежду свою, и живет в доме твоем и оплакивает отца своего и матерь свою в продолжение месяца; и после того ты можешь войти к ней и сделаться ее мужем, и она будет твоею женою» (Второзак. 21, 10–13).
Пережитки времен, когда умыкали невест, сохранились и в европейских свадебных обычаях — от вечеринки накануне свадьбы (нем. Polterabend) до обычая переносить невесту через порог.
После подписания свадебного договора молодые люди считались помолвленными, но жених не имел права видеть будущую жену до свадьбы, — все равно, долгим или коротким было время после помолвки.
