Провожу пальцами по волосам, словно это плуг, вспахивающий поле. Чувствую себя мышью, попавшей в лабиринт. В чистом виде экспериментальная психиатрия – эти крошечные существа, с их глазами-бусинами и веревочными хвостами, мечущиеся от одного тупика к другому. «Давай», – подбадривали мы их, хохоча и заключая пари.
Сейчас я не смеюсь. Я вновь раздумываю: а не поговорить ли мне с Литлом?
Но вместо этого я говорю с Эдом.
– Ну что, немного крыша поехала, бездельница?
Я вздыхаю, шаркаю ногами по ковру в кабинете. Я опустила жалюзи, чтобы та женщина не могла за мной следить. Окно пестрит полосками неяркого света, как будто я в клетке.
– Чувствую себя совершенно бесполезной. Словно я в кинотеатре, фильм окончился, зажегся свет, и все вышли из зала, только я продолжаю сидеть, пытаясь понять, что случилось.
Он фыркает.
– Что? Что тут смешного?
– Просто очень похоже на тебя – живешь как в кино.
– Разве?
– Да.
– Что ж, последнее время моя система координат несколько ограниченна.
– Ладно-ладно.
Я ничего не рассказала о прошедшей ночи. Одна мысль об этом вызывает у меня дрожь. Но остальное разматывается, как нитка со шпульки, – звонок от самозванки, серьга в квартире Дэвида, резак для картона, телефонный разговор с Алекс.
– Такое ощущение, будто это происходит в кино, – повторяю я. – И я ожидала, что мои новости вызовут у тебя больше беспокойства.
– Из-за чего?
– Хотя бы из-за того, что в спальне моего съемщика нашлось украшение мертвой женщины.
– Ты ведь не знаешь, что сережка принадлежала ей.
– Знаю. Я в этом уверена.
– Да не может быть. Ты даже не уверена, что она…
– Что?
– Сама знаешь.
– Ну?
Теперь он вздыхает.
– Жива.
– Не думаю, что она жива.
– Я хотел сказать, ты даже не уверена, что она существует или когда-либо…
– Да, уверена. Уверена. Это не галлюцинация.
Молчание. Слышу, как он дышит.
– Ты не допускаешь, что у тебя парано…
Не успевает он закончить фразу, как я перебиваю его:
– Ну какая паранойя, если все это произошло на самом деле!
Тишина. На этот раз он не возражает.
Когда я вновь решаюсь заговорить, голос мой срывается:
– Очень обидно, когда в тебе сомневаются. Очень, очень обидно сидеть взаперти. – Я хватаю ртом воздух. – В этом доме, в этой…
Я собираюсь сказать «ловушке», но тут он поспешно произносит:
– Понимаю.
– Нет, не понимаешь.
– Значит, представляю. Послушай, Анна, – говорит Эд, не давая мне встрять, – куда тебя несет? Это продолжается вот уже два дня. Все выходные. Теперь ты заявляешь, что Дэвид может иметь какое-то отношение к… чему-то такому… – Он кашляет. – Ты себя накручиваешь. Наверное, сегодня тебе надо просто посмотреть фильм или почитать. Ложись спать пораньше. – Кашляет. – Ты вовремя принимаешь лекарства?
Нет.
– Да.
– И воздерживаешься от выпивки?
Конечно нет.
– Конечно.
Пауза. Не могу понять, верит ли он мне.
– Хочешь поговорить с Ливви?
Я с облегчением перевожу дух:
– Да.
Слушаю, как дождь барабанит в окно. В следующий миг слышу нежный хрипловатый голосок:
– Мамочка?
Я сияю.
– Привет, ягодка.
– Привет.
– У тебя все хорошо?
– Да.
– Скучаю по тебе.
– Мм.
– Что это?
– Я сказала «мм».
– Это значит «я тоже скучаю по тебе, мамочка»?
– Да. Что там происходит?
– Где?
– В городе Нью-Йорке.
Она всегда так называет Нью-Йорк. Немного официально.
– Хочешь сказать, дома?
У меня щемит сердце:
– Да просто дела с новыми соседями. Нашими новыми соседями.
– Что такое?
– Да ничего, ягодка. Просто не поняли друг друга.
Потом вмешивается Эд:
– Послушай, Анна, – извини, что перебиваю, малыш, – если тебя беспокоит Дэвид, стоит обратиться в полицию. Не факт, что он, ну… замешан в происходящем, однако его не просто так поставили на учет. Не хватало еще бояться собственного съемщика!
Я киваю:
– Да.
– Хорошо?
Я снова киваю.
– У тебя есть номер того копа?
– Литла. Есть.
Я заглядываю в прорезь жалюзи. На той стороне сквера видно какое-то мелькание. Входная дверь Расселов распахивается – яркое полотнище белого света на фоне серой мороси.
– Хорошо, – говорит Эд, но я его больше не слушаю.
Дверь закрывается, и на крыльце появляется женщина. На ней пальто до колена, красное, как пламя факела; над головой у нее покачивается полупрозрачный полумесяц зонта. Я протягиваю руку к лежащей на столе камере, подношу к глазам.
– Что ты сказал? – спрашиваю я у Эда.
– Хочу, чтобы ты поберегла себя.
Я смотрю в видоискатель. Вниз по зонту струятся ручейки дождевой воды, напоминающие варикозные вены. Я опускаю объектив, приближаю лицо самозванки – чуть вздернутый нос, молочная кожа. Под глазами тени. Не спала ночь.
Пока я прощаюсь с Эдом, она медленно спускается в своих высоких сапогах со ступеней крыльца. Останавливается, достает из кармана телефон, рассматривает его, потом убирает и поворачивается в мою сторону. Под куполом зонтика ее лицо кажется размытым.
Мне надо с ней поговорить.
Сейчас, пока она одна. Сейчас, пока Алистер не сможет вмешаться. Сейчас, пока у меня стучит в висках.
Сейчас.
