Выпрямляюсь и смотрю вниз. Анна права: как и берег около дома, этот пляж покрыт галькой, только камешки здесь разноцветные – сотни оттенков голубого, зеленого, розового. Вода местами кобальтовая, местами нефритовая, кое-где серая. Кажется, что тусклый пейзаж из витрины разрезали на кусочки и опять собрали. Сложенный заново, он заиграл настоящими красками природы. Вдоль берега на мили тянутся мягкие, поросшие зеленой травой утесы. Если бы сегодня у меня был с собой альбом, думаю, мне захотелось бы рисовать.
Бросаю взгляд на Анну: спускаясь, она разрумянилась, прыгает с камня на камень, отчего и выглядит моложе своих лет.
– Мне так это было нужно, – говорю. – Сегодня плохо спала, а здесь утреннюю вялость как рукой сняло.
Хочется рассказать о муже, о Кэролайн. Впрочем, Анна их не знает, поэтому разубедить меня не сможет. Чего доброго, еще поверит, что так и было. Накатывает страх.
– Как вы познакомились с Патриком? – спрашивает она, когда мы оказываемся у кромки воды, которая то подкрадывается к нашим ногам, то снова отступает.
– На вечеринке. Я еще училась в художественном колледже. Была молодой – всего девятнадцать – и глупой. Слишком молодой.
– В таком возрасте засесть дома с детьми? Не жалеешь?
Джо и Миа – помню их малышами: первые зубки, слезы, истерики и заливистый младенческий смех; помню, как впервые отвела в школу сына, потом дочь, как они выступали на школьных концертах.
– Я никогда не пожалела ни об одном дне, проведенном с детьми.
– Странно. Трудно представить, что Патрик Уокер, с которым училась в школе, остепенился, обзавелся семьей, – произносит Анна, отступая от набегающей волны.
– Почему странно?
– Он всегда твердил, что никогда не женится. Он раньше всем говорил, что достаточно насмотрелся на своих родителей и никогда не повторит их ошибку.
– Но…
Слова Анны никак не вяжутся с рассказами Патрика. Я думала, что брак его родителей был счастливым и им хорошо вместе даже в старости. Мне это нравилось.
Мы нашли подходящий камень и сели. Разгоряченная прогулкой, я сняла куртку, закатала рукава.
– Слушай, а почему ты согласилась сюда переехать?
– У меня… У меня был срыв. Умерла мама, еще кое-какие причины. Короче, я сломалась. Потом, правда, почти пришла в норму, но нам всем нужно было что-то изменить в жизни, начать с чистого листа. Только это не совсем то, чего мы хотели.
– А галерея? По-моему, неплохо для начала. Настоящая новая жизнь.
– Патрик против выставки. Думает, что я опозорюсь.
Вспоминаю, как он комкал рекламный листок. Это было больно и унизительно.
Какое-то время сидим молча, смотрим на море.
– Я открыла это местечко еще девчонкой – взбалмошным, неуравновешенным подростком, когда настроение меняется каждую минуту: то летаешь, то хочется лечь и умереть. Помнишь то время?
Я киваю.
– С Джо и с Миа сейчас происходит то же самое. Мне тяжело это видеть. Вот бы они снова стали пятилетними малышами. Тогда я знала, как сделать их счастливыми.
– Приведи их сюда. Здесь жизнь кажется легче и ярче.
– Твой секретный пляж мне очень нравится.
– Тогда он станет и твоим, – улыбается Анна, – будет у нас в общей собственности – пятьдесят на пятьдесят.
Ну вот, еще один секрет от Патрика.
– Нарисуй это место. – Она протягивает мне на ладони несколько мокрых камешков, сверкающих, как самоцветы. – Устрой выставку. Хоть что-нибудь сделай для себя.
Облизываю пересохшие губы. Они соленые.
– Я сделаю. Обязательно сделаю.
Иду в галерею, чтобы поговорить с Беном. Около двери останавливаюсь в нерешительности: Анна считает его странным, и эти башмачки на дереве… Однако Бен – он занят с посетителем, – заметив меня, расплывается в улыбке. Вхожу внутрь и, не прерывая их тихий разговор, брожу по галерее. Полированные деревянные полы, белые стены, огромные окна. Здесь красиво, светло и тепло.
Попрощавшись с посетителем, Бен подходит ко мне. А я целиком поглощена одной картиной. По размеру она невелика, но так прекрасно передан простор, стелющийся по земле туман… Кажется, что дюны парят в воздухе.
– Ваша?
Бен утвердительно кивает.
– Она великолепна. Отличная работа… только от нее веет одиночеством, тоской.
– Есть другие, более удачные. Эта слишком грустная.
Точно. Грусть – вот каким настроением дышит эта картина.
– Одна из тех, что я писал после развода. Сейчас в моих работах гораздо больше радости, – говорит Бен с улыбкой, но я понимаю, что она скрывает печаль.
– Вы сказали, что поможете с подготовкой к выставке.
С минуту Бен смотрит на меня, потом, заперев галерею изнутри, направляется к двери во внутренние помещения. Мне становится не по себе. Зачем я это сделала? Может, я его неправильно поняла?
– Постойте, – шепчу еле слышно. – Вы, когда выбрасывали пинетки, повесили их на дерево?
– Что? Какие пинетки?
– Детские ботиночки, которые вы нашли перед нашим домом.
– Повесил на дерево? – Бен хмурится. – Да нет же. Как обещал, я положил их в мусорный бак.
– А они оказались не в баке, а в саду, на дереве. Висели на ветке.
– Клянусь, я… Я как сказал, так и сделал: взял и отнес их в бак. Вот и все.
– Значит, их повесил кто-то другой.
