Женщина во тьме полностью

– Сара, в чем вы меня сейчас обвиняете? Мне кажется, это дело рук неизвестного шутника, – говорит Бен. Я отступаю. Он мрачнеет. – Честное слово, я не преследую вас, не пугаю младенческими туфельками, не замышляю против вас ничего ужасного, но, если вы не чувствуете себя в безопасности, не стану вас задерживать. А по поводу выставки с вами свяжется кто-нибудь другой.

Из-за слежки за домом я совсем рехнулась. Настоящая паранойя. Я в общественном месте и пришла сюда сама.

– Извините, – говорю, – но вы заперли дверь, и…

– Запер, потому что мы уйдем отсюда, а картины представляют определенную ценность. Просто я хотел вам кое-что показать, вот и все. – Медлю с ответом. – Взглянете? Это не займет и минуты, – вздыхает Бен.

По лестнице, что скрывалась за дверью, поднявшись на пролет, входим в большую комнату. Один угол занимают заляпанная краской раковина и дребезжащий холодильник, от растрескавшегося пола тянет сыростью; довершают картину облупленные стены. Впрочем, сквозь два огромных окна льется свет, поэтому в помещении тепло и солнечно.

– Что скажете? – спрашивает хозяин.

– О чем?

– Это студия. – Осматриваюсь: тихо, много света, воздуха. Я могла бы здесь работать. – Я дам вам ключи. Тут есть еще отдельный вход. Вы сможете приходить и уходить, когда захотите. Пока не купил домик, я здесь жил, – подходя к окну, добавляет Бен.

Он меня не знает и предлагает место для работы? За что? За нелепые обвинения, с которыми я на него напустилась?

– Как? Почему? – спрашиваю удивленно.

– Почему нет? – говорит он, пожимая плечами и улыбаясь, когда мы выходим из комнаты. Моей мастерской! – Я тут больше не пишу. А вам это помещение необходимо. Здесь всегда было что-то вроде убежища. Еще в детстве тут какое-то время жил один мой друг… Когда у него дома жизнь становилась невыносимой.

Молча возвращаемся в галерею. Не знаю, хорошо ли принимать его… Нет, это не жалость. Скорее сочувствие. Или забота? Не знаю что, но раньше ни один чужой человек не делал для меня ничего подобного.

– Сара, если есть что-то еще, – говорит Бен, прощаясь, – если что-то будет нужно или вообще понадобится помощь, дайте знать. Договорились?

Я киваю и отворачиваюсь. Чувствую, как горят щеки. Я захожу слишком далеко. Он предлагает больше, чем дружбу, и я готова броситься ему на шею, расцеловать, заставить снова запереть дверь, раздеть меня прямо здесь, на полу этого тайного убежища. А потом я вернусь домой, и пусть Патрик – по моему виноватому взгляду – поймет, что теперь мы квиты.

Снова и снова прокручиваю в голове былое время, былые годы. Мне представлялось тогда, что мы – два верных друга – окружены враждебным миром. Наркотики, выпивка – где какая найдется – помогали не думать, не вспоминать, а просто плыть по течению. Но стоит протрезветь – включается проектор, и в который раз смотрю старый знакомый фильм.

Середина лета, вечер, берег моря. Начался отлив. Ты разжег костер. Ближе к полуночи еще двое, что были с нами, ушли домой. Ты спросил, не волнуются ли мои родители, когда я не ночую дома. Мне нужно было задать вопрос про твоих, но вместо этого ты услышал правду: без меня предкам даже лучше. Когда прихожу, у них делаются такие кислые лица: как же, меня надо кормить, со мной надо разговаривать. Ты поворошил палкой костер, и огонь разгорелся с новой силой. «Господи, если у меня будут дети, с ними все будет по-другому», – сказал ты той ночью.

Думаю, ты сам не понимал, как искренне и честно прозвучали тогда твои слова. А если бы понял, то наверняка бы смутился.

Домашние заняты каждый своим делом, а я, дождавшись, когда все стихнет, достаю из кармана куртки разноцветные камешки. Поднимаюсь наверх, открываю шкаф. Там, в глубине, лежит старая деревянная коробка. Ее сделал для меня отец, и я всегда хранила в ней свои сокровища. Туда же, чтобы, когда захочется, любоваться цветной галькой, собираюсь положить и частичку тайного пляжа.