– Ну и что? – опешила Любава. – Мы тебе за аренду исправно платим. У нас с тобой договор, Василич, и ты не зарывайся. Я должна хлеб везти на точки. И кроме того, у меня – школа, детсад и детдом! Там хлеб нужен ежедневно! Свежий! Давай ключи.
– Торопыга ты, – подхихикнул Пухов. – Разобраться надо. Претензии у меня к вам. Что сам-то? Я хотел с Семеном потолковать…
– Что за новости, Зиновий Васильевич? Всю дорогу я документацию вела, при чем здесь Семен?
– Уплачено у вас, оказывается, не все… – как бы не слыша ее, продолжал он. – И вообще… Мне помещение понадобилось. Хочу свое дело открыть.
Любава разинула рот, не в состоянии вымолвить ни слова.
– Ты, я слышал, с мужем-то разводиться собралась? Дело ваше. Конечно, я тебе, Любовь Петровна, не указ, но совет все же дам по праву старшего. Продавай пекарню. Одна ты это дело не потянешь. Красоту свою только надорвешь. А продашь – деньги выручишь неплохие…
– Спасибо за совет, – наконец обрела дар речи Любава. – Так ты что же, всерьез решил мне пекарню не открывать?!
– Заморозила ты меня совсем, – крякнул Пухов и стал приплясывать от холода. Маленький круглый шут. Чего он хочет? Что ей делать? Не драться же с ним?!
Пухов потер руки и повторил:
– Неувязочка вышла в нашей бухгалтерии, Петровна. Я проверял на досуге. Не сходится…
– Как не сходится?! – ахнула Любава, все еще не веря своим ушам. – Мы же с тобой проверяли последний раз, все сходилось! Почему же теперь…
– А потом я дома, в спокойной обстановочке, перепроверил – не сходится. Как есть – расхождения. И немалые, скажу я тебе, Петровна… – Пухов прищелкнул языком так, словно сожалел, что сразу не заметил расхождений. – Ты собери бумаги-то, тогда и потолкуем. Но лучше всего – продавай! Оборудование у вас не ахти какое, но если в цене сойдемся, могу рассмотреть… Исключительно из сочувствия к тебе, Петровна, к твоему женскому положению…
Любава повернулась и пошла к машине – платок размотан, пальто нараспашку. Она не хотела больше слушать эту галиматью. Этот бред собачий, что сочинил Пухов от избытка свободного времени. Она забралась в машину, напоследок оглянулась на забор Пухова, на крашеную калитку с надписью «Осторожно, злая собака». Уже светало. Небо на востоке высветлело, подернулось розовым. В домах появились огни. Кое-где дымы потянулись в небо – люди начинали топить печки.
– Куда теперь? – равнодушно и сонно спросил сосед, и Любава поняла, что она одна. С прежним водителем можно было хотя бы посоветоваться, он знал их дела и был проверен временем. Теперь он вместе с машиной остался при магазине. Одна во всем мире. Наедине со свалившимися проблемами, решать которые нужно немедленно. Она не могла, как Скарлетт, сказать себе: «Об этом я подумаю завтра». Решать нужно было немедленно. Сегодня. Сейчас.
«Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик…» – подумала она невесело. А соседу сказала:
– В город поедем. На хлебозавод. Только быстро, Слава. Бензину хватит?
На хлебозаводе она договорилась, что неделю будет брать у них хлеб каждое утро. Ровно столько, чтобы хватило на школу, детсад и детдом.
Когда вернулись в райцентр, уже совсем рассвело, у детдома орудовал дворник. Заведующая выбежала навстречу машине.
– А мы уж решили, вы нас без хлеба оставите сегодня… – не сумев скрыть упрека в голосе, начала заведующая.
– Как можно! – бодро возразила Любава. – Разве такое было?
– Не было, – согласилась заведующая. – Ни разу не было. Да и хлебушек ваш – не чета городскому. Я и домой беру всегда только ваш.
Любава слегка стушевалась при этих словах, но тут же сказала:
– С недельку придется потерпеть, поесть городского.
– А что такое?
– Пекарь приболел. А заменить некем. Никто, кроме него, секретов не знает.
– Ну что ж, подождем…
Та же картина повторилась в садике и школе. Когда последний лоток с хлебом был выгружен из «уазика», Любава отпустила водителя и закрылась дома. Мозг ее непрерывно работал. Он интенсивно и на разные лады прокручивал сразу две мысли.
Одна мысль была экономическая и касалась сегодняшних убытков, понесенных от приобретения готового хлеба на хлебозаводе. Мозг неукоснительно и без труда вел подсчет предстоящих материальных бедствий, если подобные приобретения она станет делать и дальше. Она может себе позволить пару дней. Не больше. А там или она решит проблему, или нужно будет отказывать постоянным клиентам и… продавать пекарню. Чего и добивается Пухов. Глаз положил на пекарню! Прослышал, что Семен от нее ушел… Пухов!
Вторая мысль была о нем. Когда в его лысую голову закралась эта «гениальная» мысль? Почему он заговорил о продаже пекарни? Кто сказал, что она собирается ее продать? Семен? Но не дурак же он, чтобы с кем-то посторонним обсуждать их дела. Он бы в лицо сказал. А его слова были такие: «Мой магазин, твоя пекарня». Или в душе он сомневался, что она справится? Решил, что захочет продать? Ни за что! Она должна справиться. Чего бы ей это ни стоило.
