– Так не отдает оборудование? Вот Пухов, вот жук! – ласково восхитился Никита. И залпом выпил рюмку коньяка. Некрасиво вытянул язык и уложил на него ломтик лимона. – Дело свое хочет открывать. Ну а как же? Район надо поднимать, разве я против? Малый бизнес я поддерживаю. Пухов – мужик хоть и хитрый, но работящий. Ты его, Любаня, не обижай. Голова у него варит хоть куда! А твоего Семена мы вернем. К кому он загулял? К Наташке Сизовой? Фью… Да хочешь я ее…
– Не хочу, – поднялась Любава. Она чувствовала, что от усталости и бессилия готова заплакать.
– А дочка у тебя как? В Москве?
– В Москве.
– А я своего оболтуса в Англию отправил. Прикинь!
– Прикидываю…
– Вот, Любань, как жизнь-то повернулась, – хохотнул Панин и снова полез к ней обниматься. – Знала бы ты в школе, что с будущим главой района в одном классе учишься, небось прибрала бы к рукам?
– Обязательно, – устало согласилась Любава. Голова трещала, хотелось одного – выйти на воздух.
– А ты заходи, не стесняйся. Я по-простому… Я всегда тебе рад, ты баба что надо…
Оказавшись на воздухе, Любава поняла – торопиться некуда. Она не знала, куда теперь идти и что делать. Судя по движению масс на площади, наступило время обеденного перерыва. Исполкомовские, в шубах нараспашку, тянулись к рынку, продавщица пирожков зычно кричала: «Беляши кончились, ждите!» Очередь притопывала от нетерпения, поскольку перерыв не резиновый, а беляши жарятся непростительно медленно. Рядом женщина в засаленном халате переворачивала шумовкой в большой жаровне круглые румяные пирожки. Недавно в эту пору и у Любавиного киоска толпился народ, расхватывая горячие рогалики с маком.
Любава пошла домой, поскольку идти больше было некуда. Возле ворот стоял милицейский «уазик» с мигалкой. Любава подошла поближе, из машины выбрался толстый до неприличия милиционер Кирюхин. Любава ничему не удивлялась. Приблизилась и молча протянула ему обе руки. Для наручников.
– Чего это? – покраснел Кирюхин и сделал недовольное лицо. – Вы это… хулиганничать тут бросьте!
– Пойдемте тогда в дом… хулиганничать, – передразнила Любава и прошла к крыльцу. Милиционер последовал за ней.
Дома, не глядя на Кирюхина, Любава стащила сапоги с отекших ног и сняла пальто. Уселась в кресло и уставилась на милиционера.
– Протокол составлять будем? – догадалась она.
– Что же это вы, Любовь Петровна, солидная женщина… а озорничаете в общественном месте? – топчась перед ней, сказал Кирюхин. Говорил он со свистом, вес мешал нормальному дыханию.
– Озорничаю, – согласилась Любава. – Это вам любовница моего мужа нажаловалась? Что я в своем магазине порядок попыталась навести?
Кирюхин запыхтел, надулся, заработал мозгами.
– От гражданки Сизовой поступило заявление, что вы, Любовь Петровна, устроили в магазине гражданина Кольчугина настоящий погром. Попортили имущества на сумму…
– Ну-ка, ну-ка, – Любава потянулась рукой к протоколу, – интересно, во сколько же она свою редьку оценила? Ого! Золотая редечка. Семян надо попросить…
– Вы это… зря это, Любовь Петровна… Ну зачем лишние-то неприятности? Теперь вот протокол, заявление…
Любава подняла глаза на Кирюхина и взмолилась вдруг:
– Федя, забери меня в милицию! Пожалуйста, Федя! Нельзя мне дома одной сегодня. Ну хоть вешайся!
– Да вы… Что это вы говорите такое, Любовь Петровна? Такая солидная женщина… Да вы из-за этой грымзы?
Кирюхин говорил что-то, а сам с тревогой наблюдал за Любавой. Она вдруг обхватила голову руками и затряслась, зашлась нехорошим смехом, пытаясь что-то втолковать ему, видимо, казавшееся ей смешным. Но, так и не сумев втолковать, она поддалась своему терзающему смеху, который, кажется, переходил в слезы.
Кирюхин совсем растерялся, метнулся на кухню за водой, не смог найти стакан и назад вернулся с чайником. В эту минуту во дворе стукнула калитка, по ступенькам простучали легкие шаги. Кирюхин беспомощно оглянулся и увидел Полину, облегченно вздохнул и протянул ей чайник.
– Что происходит? – строго спросила Полина, по-деловому разделась, засучила рукава и бросилась к сестре. Крепко обняла ее, пытаясь отдать хоть каплю своей собственной силы и стойкости. – Любушка, что ты? Это он тебя обидел? Он? – кивнула она на Кирюхина. – Сейчас мы его…
Она говорила совсем как их мать когда-то давно, в детстве, когда пыталась развеять детские страхи и обиды. И странное дело, на Любаву это подействовало. Она заревела в голос у Полины на плече и ревела так смачно и самозабвенно, что даже Кирюхин отвернулся и пару раз шмыгнул носом. Как большинство мужчин, он терялся при виде женских слез.
– Полина Петровна, я тоже говорю, что внимание обращать на всяких… Я это так пришел, для порядку… Да я Любовь Петровну уважаю, как… как… я не знаю…
– Ну, не знаешь, Федя, тогда иди, иди…
– Да я вам, Полина Петровна, по гроб жизни буду благодарен! Вы моего пацана от воспаления легких вылечили… Думаете, я не помню? У меня же теща в Завидове живет!
