— Я не смог.
По тому, как надломился его голос, Фрэнки осознала, что не смог он от страха, а не от злости.
— Когда это случилось?
— Два дня назад. У нее болела голова. — Голос звучал тихо и незнакомо. — Я попросил ее не ныть.
Фрэнки чувствовала его боль.
— Она справится, пап.
— Думаешь? Ты ведь медсестра. Ты должна знать.
— Она сильная, — сказала Фрэнки.
— Да.
— Нас осталось только трое, папа.
Он наконец посмотрел на нее, в глазах стояли слезы. Их семья уже потеряла Финли и теперь в любой момент могла лишиться и мамы — пока ты отворачиваешься, вздыхаешь или злишься.
— Ты останешься? — спросил отец.
Он тоже это почувствовал. Они — семья. Какой бы хрупкой, разорванной ни казалась их связь, внутри нее имелся прочный стержень, за который можно было ухватиться.
— Конечно, — ответила Фрэнки.
Следующие два дня Фрэнки почти не отходила от матери. Она подружилась со всеми медсестрами отделения, каждое утро приносила им пончики. Она часами сидела у маминой кровати, читала ей вслух, болтала обо всем, что приходило в голову, смазывала ей кремом руки и ноги. Отец проводил в больнице любую свободную минуту, но Фрэнки видела, как тяжело ему тут находиться. Каждый день он на пару часов уходил на работу, чтобы (как думала Фрэнки) не видеть, не чувствовать эту боль, но потом всегда возвращался и садился рядом с женой и дочерью. Он рассказывал маме об их юности, о том, как добивался ее руки, посмеивался над реакцией семьи Александер. Фрэнки многое узнала об отце — больше, чем за все эти годы, — она поняла, как сильно он любит свою семью, но друг с другом они этого не обсуждали.
Сегодня — наконец — маму отключали от аппарата ИВЛ.
— Что это значит? — в третий раз спросил папа, пока они ехали в лифте.
— Если все пойдет хорошо, а состояние будет стабильно, ее выведут из комы и уберут дыхательную трубку.
Папа изменился в лице. Плечи опустились, он сгорбился и будто стал меньше ростом.
Раньше она взяла бы его за руку и обоим стало бы полегче, но время залечило далеко не все раны. Две ночи Фрэнки провела в своей приторно-розовой спальне и два раза приготовила ужин, они даже поговорили с отцом, но только о маме. Возможно, все остальное было сейчас просто неважно. Отцовское молчание больше не злило и не ранило Фрэнки. Ему было тяжело, и она это понимала. Без мамы он словно потерялся — не знал, что делать, кем быть и что говорить. Шумный локомотив, который провез ее через все детство, сошел с рельсов.
Двери лифта открылись. Фрэнки с отцом прошли по коридору и остановились у стеклянной стены маминой палаты.
В шесть утра в отделении реанимации было тихо. Вокруг маминой кровати толпилась целая команда медсестер, они проверяли показатели.
— Что, если она не сможет… — Голос сорвался, и отец не закончил вопрос.
— Самое время помолиться, — пробормотала Фрэнки. Она почти прижалась к стеклу, вслушиваясь в то, что говорят медсестры.
Сколько, двадцать три?[38]
Все идет хорошо.
Фрэнки вглядывалась в экраны мониторов.
Медсестры переглянулись, покивали друг другу. Одна из них сняла телефонную трубку и доложила врачу.
Выслушав ответ, медсестра кивнула и повесила трубку.
Фрэнки почувствовала, как отец придвинулся к ней. Они почти касались друг друга. Смотрели и ждали.
Через стекло Фрэнки увидела, как задрожали мамины веки. Очень, очень медленно она открыла глаза. Медсестра вытащила трубку, и мама зашлась в кашле.
— Она дышит, — прошептал папа.
Как только им разрешили войти, Фрэнки с отцом встали по обе стороны кровати.
Мама медленно моргала.
— Бетт, ты так меня напугала. — Папа легонько коснулся ее лица.
— Да-а… — Она криво улыбнулась.
Мама повернула голову к Фрэнки.
— Моя… девочка… — прошептала она, еле шевеля губами.
— Привет, мам. — Глаза Фрэнки наполнились слезами.
— Фрэн… — прошептала она, протягивая костлявую руку. — Что… с твоими… волосами?
Фрэнки с облегчением рассмеялась.