— Я женился на Мисси за два месяца до Вьетнама. Она…
— Постой. Мисси?
— Мелисса. Я зову ее Мисси.
«Я знаю, кто вы, мисси», — сказал ей тогда отец Рая. Так, значит, он решил, что она жена его сына?
— Продолжай.
— Я был молод и глуп. Я хотел, чтобы кто-то ждал меня дома.
— Так вот что это было, игра слов? Помолвка, которую ты разорвал? Ты клялся, что не помолвлен. Клялся.
— И я не был помолвлен.
— Койот знал? Твои друзья знали правду? Они смеялись надо мной?
— Нет. Я не носил кольцо, никому не говорил о жене. Я быстро понял, что свадьба была ошибкой. Думал, что разведусь, как только приеду. Я не чувствовал себя женатым… А потом я увидел тебя в офицерском клубе, помнишь?
— Помню.
— Меня будто током ударило, я влюбился. Такого со мной еще не было. Может, ты не понимаешь, но ребенок, он все меняет, приходится делать то, что правильно, а не то, что хочется. Я говорил себе, что научусь любить Мисси, а потом встретил тебя.
Фрэнки понимала, о чем он. То же самое она говорила о Генри, но полюбить его так и не смогла. Сердцу не прикажешь.
— Я знал, что так нельзя, но не мог рассказать тебе, не мог тебя отпустить. Я думал… думал, что когда вернусь, мы со всем разберемся, я уйду от Мисси и буду с тобой. А потом мой вертолет сбили. Все решили, я умер. Устроили похороны, закопали пустой гроб рядом с могилой матери. Но однажды обо мне упомянул капитан Стокдейл. Тогда в моей жизни снова появилась Мисси. Она писала мне постоянно.
Фрэнки ему верила. Потому что хотела верить, потому что была слишком одинока или просто
— Ты был ранен, — тихо сказала она. — Твоя нога.
— Сломал, когда прыгал с вертушки.
— Что случилось?
— Я почти ничего не помню. — Он отвел глаза. Голос стал безжизненным, механическим. Эту историю он явно пересказывал десятки раз. — Я пришел в себя от удара о землю. «Хьюи» надо мной загорелся и пошел вниз. — У него сбилось дыхание. — Приземлился я жестко… из ноги торчала кость, такая белая. Дальше я помню только, как меня волочат за ноги. Чарли срезали с меня одежду и потащили… голого… Меня бросили посреди какой-то дороги, в грязи. Я слышал, как они переговариваются на своем языке. Они меня били, переворачивали и снова били. — Он остановился, а затем продолжил: — Я пытался отползти, но нога адски болела. Везде грязь и кровь, в плече пуля. Мне потом сказали, что был раздроблен сустав.
Фрэнки представила, как он лежит в грязи — голый, раненый и избитый.
Рай на секунду замолчал.
— Ну а потом «Ханой Хилтон». Четыре года и три месяца в камере. В кандалах. — Глубокий вдох, медленный выдох. — И еще… эти веревки. Они обвязывали руки и ноги, стягивали. Заставляли часами стоять в скрюченной позе. Неделю за неделей. А потом… однажды, когда меня тащили обратно в камеру, я услышал других заключенных. Говорили на английском. Тогда у меня впервые появилась надежда. В конце концов меня перевели в другую камеру, по соседству держали капитана Стокдейла. Парни нашли способ общаться. — Его голос дрогнул. — Я был не один.
Он замолчал, словно собирался с силами.
— Мы разговаривали, отправляли друг другу сообщения. Я узнал о Маккейне и остальных. Получил первое письмо от Мисси, она говорила, что никогда не теряла надежды, и… она была нужна мне. Нужно все это. Я опять попытался выкинуть тебя из головы, повторял себе, что так будет лучше, думал, ты уже выйдешь замуж, когда я вернусь.
— Если бы я знала, я бы только и делала, что писала тебе. Твой отец сказал, ты погиб.
— Ты навещала старика? То еще удовольствие. — Он посмотрел на нее. — Я пытался отпустить тебя, Фрэнки. Говорил себе, что поступил как мерзавец, что ты заслуживаешь лучшего. Говорил, что научусь любить Мисси. Снова. Или впервые. Но потом я увидел тебя на авиабазе в Сан-Диего. Один взгляд на тебя — и все мои старания коту под хвост. Я хочу только тебя, Фрэнки. Тебя.
Он тяжело поднялся.
Она тоже встала, подчиняясь силе его притяжения, словно он был солнцем, а она планетой на его орбите.
— А ты хочешь меня, Фрэнки? — Печаль в его голосе уничтожила всю ее решимость.
Она взяла его руку, ощутила знакомое тепло.
— О чем ты спрашиваешь… чего ты хочешь? (Конечно, она хотела только его.) Это меня уничтожит. Уничтожит нас. Твою семью.
— Я уйду от Мисси. Я даже прикоснуться к ней не могу, не вспомнив о тебе. Не могу ее поцеловать. Она понимает, что что-то не так.
— Не проси об этом, Рай. Я не могу…
— Меня комиссовали, Фрэнки. Я больше не могу летать.
В его голосе было столько боли. Она знала, что небо значит для него.
— Ох, Рай…
— Один поцелуй, — сказал он. — И я уйду.
Она никогда не забудет этот момент — как он посмотрел на нее, и в сердце хлынуло давно забытое: надежда, любовь, страсть, желание.
Она прошептала его имя, и он притянул ее к себе. Только сейчас она осознала, как он изменился — такой худой, что ей казалось, она сломает его, если обнимет сильнее, одеколон не перебивал запаха хлорки. Он даже обнимал ее по-другому, как-то однобоко, словно левая рука его не слушалась.