В одну из ночей, когда Алексей был дома, в кухне долго и жалобно плакала Люська, а старуха горестно бормотала: «И что мне с тобой делать, ума решилась… Руки отсыхают…»
— Куда это ты? — спросил Алексей, когда Маня хотела подняться.
— А ты не слышишь? Плачет все время. Наверное, захворала.
— А ты что, доктор? Без тебя обойдется.
Маня с каким-то ожесточением отбросила его руку, и он обиженно замолчал.
После долгих уговоров девочка уснула. Маня, сунув босые ноги в валенки, носила ее по избе. Потом легла вместе с ребенком и теткой Анной на остывшей печи и долго не могла заснуть, чувствуя, как хватается Люська шершавыми маленькими пальцами ей за щеки, толкает то в грудь, то в живот короткой кривой ногой.
Алексей уехал, а вскоре после этого холодным и темным вечером у тереховского двора зафырчала машина: приехала сестра покойной Алексеевой жены. С Маней она обошлась холодно, разговаривала больше с теткой Анной. Маня растерялась, не знала, как держать себя за столом: за хозяйку или предоставить это тетке Анне.
— Я так полагаю, что вам ребенок не нужен, — вдруг сказала гостья. — Вы еще молодая, свои будут. А Люську я заберу, я с Алексеем согласовала.
Маня вздрогнула, прижала ладонь ко рту, словно боясь, что вскрикнет. И тут обе услышали, как зарыдала тетка Анна. Маня вскочила, схватила девочку, убежала в горницу и заперла дверь на крючок.
Минут через десять тетка Анна постучалась к ней.
— Не плачь, касатка, — глухим от печали голосом сказала она. — Надо отдать. Навряд ли с Лешей у вас жизнь будет, а ведь какая вторая мачеха попадется… А это все ж родная тетка, своя кровь. Не плачь, родимая!
Девочку увезли. Маня не спала по ночам и слышала, как плачет на печи старуха. Глаза у тетки Анны стали совсем маленькими, красными.
Не дождавшись Алексея, она сказала Мане:
— Знаешь, девушка, я пойду. Я вам теперь ненужная, управитесь и сами. Чего ж Лешке лишний рот кормить! Пойду к свахе в Слезкино, там ребята маленькие.
И попросила Маню:
— Дай ты мне, за-ради бога, обувку какую-нибудь старенькую после Тоньки. Авось уж Лешка не обедняет.
Когда тетка Анна вышла с узелком за калитку и остановилась, словно ослепленная ярким мартовским солнцем, постояла, приложив маленькую черную ладонь к глазам, у Мани все как будто оборвалось внутри. Она кинулась в избу, к сундучку, где лежали ее собственные, из дому привезенные вещи, схватила что попало: чулки, платки… — и бросилась за теткой Анной.
Они шли вместе до реки, и обе плакали, но так, чтобы не заметно было никому: молча, не вытирая слез.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Снег начал сходить, обсохли крыши, почернели улицы. На дороге разбухшие черные колеи налились снеговой водой.
Тетка Агаша в последний раз на санях возвращалась из Белова со своими бидонами, в которых плескалась густая барда. У въезда в Воротово лошадь стала: под передок саней набуровило грязного, талого снега, полозья врезались в снежное месиво.
В набухших сыростью больших валенках, покрытая старой клетчатой шалью, тетка Агаша, высокая и негнущаяся на пронзительном, холодном ветру, стояла около саней с кнутиком в здоровой руке и ждала, когда придет машина, чтобы перегрузить бидоны. Воротовские бабы обступили ее и наперебой звали в избу погреться. Но тетка Агаша не шла.
В это время по улице с тяжелым чемоданом в руках возвращался домой Алексей.
— Здравствуй, мамаша! — приветливо сказал он, остановившись против тетки Агаши. — Авария? Вы бы к нам зашли, пока что…
Тетка Агаша смерила зятя с ног до головы чужим взглядом.
— Нет, милок! Еще не при коммунизме живем, чтобы посередь дороги общее добро кидать. Найдутся охотники, что и унесут… Всякие люди тут у вас есть.
— Какие еще люди? — не понял Алексей. — К нам пойдем, у Маруси небось самовар…
Но тетка Агаша вдруг закричала громко, чуть ли не на все Воротово:
— Нет уж! Не дождетесь! И ко мне не ходите! И когда помру, чтобы вы у моих холодных ног не стояли!
Сбежался народ, но тетка Агаша продолжала кричать:
— Как ты всем в глаза-то глядишь? Родное дитя спихнул, старуху выжил! Весь район ведь знает! Взял девку-дуру, думал барахлом задарить, холопку себе сделать! А я ее к тому воспитывала? Сама калека, отец на войне голову сложил. А за что?! Чтобы она тут кулаку прислуживала?
Алексей, растерявшись, моргал, не трогаясь с места. Потом, овладев собой, повернулся и пошел прочь.
Маня все это слышала. Когда поднялся на улице шум, она вышла за калитку. Прислонилась к косяку ворот и не пошевелилась, когда прошел мимо нее Алексей. Слышала только, как бабы уговаривали тетку Агашу:
— Будет тебе, будет! Мало ли что бывает!..
Когда Маня вернулась в дом, Алексей как ни в чем не бывало крутил ручки у телевизора.
— Что ее, бешеные собаки, что ли, кусали? — спросил он не столько оскорбленно, сколько досадливо. — Чего это она разоралась?
Маня почувствовала, что у нее перехватывает дыхание.
