— Объяснить тебе? Не понял?! — Голоса у Мани не хватало. — Ты вот, когда меня замуж упрашивал, говорил: только бы согласие, только бы согласие… А согласия между нами не будет, никогда не будет! Да тебе оно и ни к чему… Зачем ты Люську отдал? — И Маня зарыдала так горько, что Алексей даже испугался.
Пошли первые весенние дожди, согнало снег. От Воротова до Лугова — ни конному, ни пешему. По буграм зеленая травка, а на дороге — черный неподсыхающий кисель. У кого резиновые сапоги, за хлебом, за мукой ходят в обход, лугами, по зыбкой тропке, выдавливая из земли черную холодную воду. Но тепло просто по-летнему!
Ранняя заря краснит небо, встает над Луговом. Чуть прихваченные ночным инеем, начинают мокреть крыши, и от них поднимается влажный парок. Поля за выгоном черные, бархатные; над ними колышется и тает бледный туман, разрезанный солнечным лучом.
Пахать этой весной начали рано. Маня как убитая спала под родной крышей в Лугове и не слышала, как всю ночь гудят за выгоном трактора, а когда утром шла на работу, перед глазами лежала вздыбленная черная пашня с остатками не перепревшей за зиму соломы.
— Маняша, сапоги обувай: нынче семена с хранилища возить будем, а там топко.
Валюшка уж второй месяц ходила в бригадирах. Завела себе кожаную сумку с ремешком через плечо, синий блокнот и ручку-самописку.
— Ну ты, писарь! Гляди, лишнего не записывай, сотку за гектар не выдавай! — подковырнула тетка Агаша.
— Вы скажете! Не такой теперь отрезок времени, — солидно отозвалась Валюшка.
Когда в совхозе сажали картошку, луга уже все были зеленые-зеленые; по канавам в холодной мокрой траве голубели незабудки, желтым цветом цвели упругие бубенчики.
Вечером, по старой привычке, Маня с Валюшкой шли домой вместе.
— Слыхала, Алексей Терехов дом-то свой продает, уезжать из Воротова хочет.
— Ну и скатертью дорога.
— Наши бабы говорили, тебе половина за дом полагается: ведь вы еще не разведенные…
Маня пристально поглядела подруге в глаза:
— Бригадиром тебя поставили, а ума у тебя…
Когда возили семенную картошку на дальний участок, проезжали на машине через Слезкино. По обеим сторонам улицы белели свежим тесом и дранкой новые трехоконные дома.
У одного из них под курчавой березкой сидела тетка Анна с годовалым ребенком на руках. Ребенок тянулся к траве, а тетка Анна, казалось, спала. Рот у нее был полуоткрыт, черный платок сполз с седой маленькой головы.
Маня слезла с машины, подошла к тетке Анне, узнала ту же самую ветхую кофтенку, в которой ушла старуха из Воротова в то памятное солнечное мартовское утро, тот же затертый, страшный фартук. Когда тетка Анна, очнувшись, открыла глаза, Маня не увидела уже прежних добрых, маленьких ее зрачков. Глаза были как будто пустые.
Мане хотелось о многом спросить. Но громко заревел ребенок, а потом из окна кто-то сердито крикнул:
— Тетя Нюра! Чего ты там сидишь, раскрылилась? Поросенок в сенцах махотки столкнул!
Маня вздрогнула, словно ее хлестнули. Таким ударом, от которого не столько больно, сколько стыдно. С полминуты она стояла молча. Уже ставший далеким воспоминанием холодный каменный дом в Воротове с неприбранным шестком, с чугунами, полными нечищенной вареной картошки, с махотками закисающего молока — все теперь вспомнилось особенно отчетливо и страшно.
И в Мане проснулась кровь матери. Она выхватила из рук старухи ревущего тяжелого ребенка и бегом понесла его в дом.
— На, держи! — Она посадила на пол перед недоумевающей молодой бабой переставшего вдруг кричать мальчишку. — Вы не из тереховской породы случайно? Стены-то у вас деревянные, а видно, не хуже тех, каменных! Помоложе себе свинопасок ищите!
Минут через десять порожняя машина мчалась назад, в Лугово. В кабине рядом с улыбающимся шофером сидела чуть живая от страха и нежданной радости тетка Анна.
Встречный ветер рвал на Мане платок и заставлял хмуриться, хотя хотелось улыбаться. Крепко держась за стенку кабинки, Маня глядела туда, где за влажным черным полем уже показывалось Лугово.
Стояли первые дни августа. Голубой экскурсионный автобус колыхаясь плыл по пыльному большаку, разъезженному машинами и гусеничными тракторами; большак уходил в безлесную даль и, казалось, упирался в самое небо. Остановку сделали в большом селе, окруженном полями несжатого хлеба. На широкой, без единой травинки улице в пыли дремали куры.
— Гостево, что ль? — спросил водитель.
— Жигарино, — ответил подошедший колхозник. — Не иностранцев везешь?
— Нет, учителя́ из Москвы на Куликово поле…
Среди экскурсантов был учитель ботаники Ярцев. Серьезный и не особенно разговорчивый, он всю дорогу не отрываясь смотрел сквозь черные очки на однообразный полевой пейзаж, в то время как другие кто болтал, кто дремал, кто читал книгу.
— Товарищи, а где Николай Васильевич? — хватились Ярцева, когда автобус после остановки у Жигаринской чайной покатил дальше.
— Один гражданин пешком пошел, — сообщил водитель. — Деревня у него здесь поблизости знакомая. Сказал, в Епифани догонит.
