Слежу за его движениями из под ресниц. И каждое его прикосновение – рвет. На части. Под кожей. Ни от желания. И ни от возбуждения. Ничего общего.
Вот так вот вроде цела, и руки ноги на месте. А внутри – пи?дец. Внутри – теракт. Внутри – осколки и раны. И на глазах слезы. Жгут. До боли.
Будь моя воля, я бы как минимум месяц провела под интенсивной терапией его прикосновений. Пока бы не срослось. Не зажило. Это трудно понять, еще сложнее в это поверить. Что можно так.
Когда ты одна, ты сильная. Ничего другого просто не остается.
Но в слабости ты готова захлебнуться от благодарности. Слабость выпускает все живое, что в тебе есть. На волю.
Он не отвечает на вопрос, а помогает забраться в ванну. Погрузиться во все это воздушно-пенное безобразие и чуть расслабиться. Чуть забыть.
И только после этого Романов тихо скажет:
– Никого. У меня никого нет.
***
На кладбище холодно и тихо. А еще ветрено. Опавшие листья смеются под ногами. Над головой рваные серые облака с синими прорезями неба.
И никого нет. Совсем. Не получается держаться в стороне. Поодаль. Не получается быть гостем. Если ты единственный посетитель церемонии. Да, и церемонией то это можно назвать с большим трудом. Так… Набор действий. Поспешных и скомканных.
Пахнет свежей землей и дождем.
Какие это по счету похороны? Третьи? Я могла бы уже и привыкнуть.
Не стоять так, словно я случайно сюда зашла. И словно меня это не касается.
Я могла бы уже и привыкнуть. И к этому запаху. И к неестественной тишине.
И к самому процессу погружения в бездонную яму. Медленному и мучительному. Как будто тебя саму опускают в кромешную тьму.
И к тяжелым комьям. И к этому стуку земли о дерево.
Тук-тук-тук. Безмятежно и мерно.
Ведь это уже ни один раз пройдено. Я точно знаю, что жизнь на этом не останавливается. Я так же точно знаю, что каждый раз под землей остается какая-то частичка меня.
Это и мои похороны.
Это моя пытка.
– Прощаться будете? – один из рабочих поднимает на меня глаза и внимательно смотрит. Глаза у него веселые. Лучистые. Они ему не подходят. И к роду его занятий не подходят. Да, и сам он какой-то неподходящий персонаж. Не вписывающийся в общую картину. Как будто его выдернули с детского утренника и заставили заниматься не своим делом. Вид у него такой, словно он только что нашел клад.
И все равно смотрю на него, а не в зияющую пустоту.
Я так и не научилась принимать. Понимать. И смиряться.
Я делаю, что должна. Или думаю, что должна. В действительности, по ту сторону уже всем все по барабану. Никто не услышит твоих прощальных кульбитов. Не увидит реверансов из извинений.
– Девушка?
Я так и не смогла зайти в маленькую часовню, чтобы проститься. Я не смогла даже этого. Так какой теперь смысл разговаривать с закрытой крышкой гроба?
Делаю знак рукой. Прикуриваю. Отворачиваюсь.
И тут вижу ее. Тоже чуть поодаль. Тоже в стороне от происходящего. Она сидит на бетонной плите чьей-то могилы, подперев подбородок руками. Наблюдает. Может быть, контролирует. В ее взгляде нет тоски или печали – больше скука. Заметив, что я смотрю на нее, Тая тихо говорит:
– Жаль ее. Маленькая совсем.
– Тайка, – тихо выдыхаю я и опускаюсь рядом с ней. Протягиваю сигарету.
Мы молчим. Каждый о своем. Без удивления. Без восхищения. Так уж сложилось. Так уж переплелось. Всякое бывает.
На ней серая толстовка с капюшоном натянутым на голову и синие джинсы. Грязные кроссовки. Она втягивает в себя дым, как кислород. И смотрит далеко перед собой. За невидимые горизонты.
– Золотце, у тебя все наладилось? – после продолжительной тишины вдруг спрашивает, почти не разжимая губ.
– Смотря, что под этим понимать.
– Ну, я не это имею в виду, – она указывает кончиком сигареты на могилу. Слабый огонек перемещается по направлению к небу. – Она уже где-то там. За нее можно больше не переживать.
И я задаю свой любимый вопрос.
– Веришь в Бога?
Тая усмехается. Устало и тяжело.
– Боюсь, прежде всего, Он не верит в нас. Мы давно его разочаровали, и Он не хочет иметь с нами никаких общих дел, – кончик сигареты продолжает упираться в серые облака. Она поднимает к нему взгляд и добавляет: – Это я так, образно про небеса сказала.
Не могу придумать ничего лучше, как:
– Спасибо, что пришла.
Фыркает в ответ.
– Она моя сестра. Это тебе спасибо, – и тушит окурок о подошву. – Мне пора.
– Постой, – поднимаю на нее глаза. Встречаемся взглядами. В пустоте. – Может быть, тебе что-то нужно?
Ее губы растягиваются в заинтересованной улыбке.
– А что у тебя есть?
– Ничего, кроме денег.
– Что-то тебе не сильно они помогают по жизни. Ну, дай раз у тебя наступила эра милосердия.
Отдаю ей купюру. Она прячет ее во внутренний карман. И прикладывает два пальца к виску. Вроде как козыряет.
– Я верю, что люди не просто так появляются друг у друга. Не просто встречаются. В этом мире ничего не происходит просто так. Сегодня опять не мне твоя помощь нужна. Два-один.
Провожаю ее взглядом. И тихо спрашиваю вдогонку.
– А за что один?
Она оборачивается и бросает через плечо:
– За сестру, золотце. За сестру.
