Курить уже хочется так, что сводит скулы. Такие вопросы непременно нужно перекуривать, иначе они покажутся неразрешимыми. Никотин облегчает восприятие. Только это. Но и это не мало.
Если верить Николаю, то все обошлось. Но глядя на Романова этого не скажешь. Обычно после того, как смерть подходит так близко, начинаешь более трепетно относиться к жизни. Ценить момент и все прочее. Может быть, и у него есть такие мысли. Но они настолько извращенные и вывернутые наизнанку, что первоначального смысла уже не несут.
Я вижу в его глазах злость. Ледяную.
Я вижу в его глазах отголоски уязвленного самолюбия.
Так понимаешь, что это всего лишь передышка. Краткосрочная. До тех пор, пока он немного не придет в себя. Единственное, что сможет его остановить, это пуля в лоб. Когда он перестанет дышать, все закончится.
Так понимаешь, что сейчас ему нет никакого дела до моего мира. И до моих проблем в связи с его исчезновением.
Мне остается только сильнее стиснуть гладкие края кружки. На мгновение закрыть глаза и набрать полную грудь воздуха. Чтобы собраться, чтобы решиться произнести:
– Остановись. Пожалуйста, – тихо, почти не слышно. Как будто для себя. Как будто себе. На беззвучных нотах отчаянной мольбы.
Своими словами, я разочаровываю его. И даже когда я быстро пересекаю комнату и опускаюсь рядом с ним на колени, он только молча проводит по моим волосам. Аккуратно. Едва касаясь. Но ничего не отвечает. А меня трясет от всех этих бинтов, повязок, капельниц.
И от того, что это все невозможно прекратить.
Нет никаких шансов.
Бесконечная карусель.
– Ты веришь, что так бывает? – вдруг спрашивает он. И его пальцы путаются в моих волосах. Его слова путаются в моих мыслях. Как-то сложно все. И невыносимо тяжело.
Нет, я не верю, что так бывает, но очень хочу.
Так и сижу. Слушаю его дыхание. Ровное и спокойное. Чувствую прикосновение пальцев к вискам. Дотрагиваюсь губами чуть соленой кожи его запястий. Остановить бы момент, остаться в нем навсегда. Забыть, что существует мир за стеклом. Что вообще еще что-то или кто-то существует, кроме нас двоих. Не получается. Не забывается. Слишком многое указывает на реальность. Слишком многое ее подтверждает.
Говорю, не поднимая взгляда:
– Ты убьешь ее.
Делиться планами тоже не входит в список его привычек. Тем более со мной. Даже в его положении. Я не уточняю и не спрашиваю. Можно было бы вообще это не озвучивать. И так все понятно – при первой возможности. Завтра, в лучшем случае послезавтра.
– Оставить ее в живых, значит, оставить соблазн для других.
Логика, с которой сложно поспорить. Но я продолжаю:
– Я с ней поговорю, ты ее никогда больше не увидишь.
Тишина. Пауза. Означающая, что я переступаю все допустимые границы. Лезу туда, куда меня не просят. Его ладонь замирает. Больше никаких умиротворяющих поглаживаний.
– Если мне понадобится твоя помощь, я сразу же к тебе обращусь.
Удивленно вскидываю бровь.
– А ты неблагодарный.
– Какой есть.
Дальше я делаю то, что у меня никогда не получилось бы, не будь Романов в таком состоянии. Резко встаю. Он хватает меня за руку и шипит «Сиди». Не в этот раз. Сил у меня достаточно для того, чтобы с легкостью вырваться. Некоторые ошибки совершаются с особым удовольствием. Уже в дверях слышу его крик «Аня, твою мать, останься». Тут же появляются Николай и Эля. Они хорошо помнят, что у меня остался и ствол и желание кого-нибудь убить сегодняшней ночью. Но пока они в замешательстве на меня смотрят, быстро выхожу в гостиную.
Стационарный телефон и простой номер такси. На небольшой магнитной доске заботливо выведены черным маркером экстренные номера и домашний адрес. Который я и называю оператору. Я очень прошу машину. Я очень прошу на самое ближайшее время.
Меня догоняет Николай. Просит остановиться. Называет по имени.
А в ушах эхом «Не дай ей уйти». Как будто издалека. В действительности из соседней комнаты. Но Николай помнит, что у меня ствол и желание убить кого-нибудь. Поэтому никаких отчаянных попыток не предпринимает. Просто стоит. Не знаю уж, что он видит в моих глазах, но близко не подходит.
Мы прекрасно понимаем друг друга без слов. Когда у тебя на втором этаже спит беззащитный ребенок, волей-неволей начинаешь задумываться о каждом своем шаге. Я никому не угрожаю, я всего лишь не хочу, чтобы мне мешали.
Уходя, я никак не думаю, что мы еще раз с ним встретимся. Поэтому делаю это по-английски. Напоследок он говорит мне, что я совершаю ошибку. Но у меня уже давно предчувствие по этому поводу, так что я его практически не слушаю.
Прежде чем сесть в такси, открываю машину Романова и достаю из под козырька упаковку обезболивающих таблеток. Я их еще тогда заметила, когда сидела за рулем. Самые простые таблетки, вроде анальгина или аспирина. И бутылка минералки на заднем сиденье. Что-то человеческое. Глотаю колесо и запиваю. А потом уже в такси долго жду, когда, наконец, отпустит эта ноющая тупая боль в затылке.
***
