– Представляешь? – устало вскинутая бровь. Самоирония. Бледная тень улыбки на онемевших губах. Взгляд снизу вверх. – Какие глупости.
Голос с томным предыханием. А на самом деле охрипший от бесчисленных сигарет. Сорванный. Совсем не ласковый. И без унизительных нот.
Еще глоток вина с привкусом табачного дыма. Сдавленный звук, похожий на смешок. И тяжелый вдох. Почти сразу же.
Я все еще думаю чем бы заполнить затянувшуюся паузу.
А потом решение приходит само. То ли спонтанно, то ли нет. Возможно, оно лишь явилось конечным продуктом долгой мозговой деятельности и просчитыванием всех дальнейших вариантов развития событий.
В этих вариантах я не увидела для себя правильного будущего.
То есть, совсем никакого. Не правильного, не неправильного.
И так как других откровений у меня для него нет, я заканчиваю:
– Пошел вон, Романов. Ты напрасно приехал.
– Ты стала дерзкой, – говорит он после паузы. Паузы, совершенной в своей продолжительности. Словно специально выдержанной для того, чтобы за эти короткие мгновения я успела прочувствовать всю важность произнесенной фразы. Чтобы я успела насладиться произведенным эффектом. Чтобы хотя бы на секунду поверила, что это было не безрассудное предложение. А вполне себе имеющее право на жизнь. Пусть и недолгую.
После чего его губы изгибаются в улыбке и сразу становится понятно, что он готов еще какое-то время слушать от меня подобные глупости. Не вникая в суть. Не вникая в смысл. Он воплощение снисходительности, сдержанности. И даже спокойствия.
А я не знаю, чем занять руки. И мысли. По моему плану я сейчас должна была остаться в одиночестве. Никаких запасных стратегий у меня нет.
Я в смятении и растерянности.
– И своенравной, – тихо добавляет он.
Мне бы стоило обратить внимание на изменившиеся интонации в его голосе.
Мне бы стоило насторожиться. И поднять, наконец, взгляд. Чтобы заметить его приближение.
Тогда бы его ладони на моем лице не появились так внезапно.
Тогда бы, черт возьми, можно было бы подготовиться. И не вздрагивать от прикосновения. В общем, можно было бы как-то совладать с собой, а не судорожно переводить дыхание. От одного только легкого касания кончиками пальцев. Едва ощутимого.
Слабая попытка увернуться от его рук. Уклониться. С оттенком раздражения. Коротким нервным движением головы в сторону.
Когда пытаюсь встать, Романов лишь придерживает меня за плечо. Без усилий. Почти нежно. Просто не дает подняться. И вернуть между нами расстояние.
То самое, что мне сейчас жизненно необходимо.
– Не сопротивляйся, – его рубашка в темноте отливает голубым, слова отдают угрозой, мое ответное молчание с привкусом грусти. – У меня есть способы заставить тебя сделать то, что мне надо.
Я в том состоянии, когда невозможно все воспринимать спокойно. В моей крови нет алкоголя, наркотиков, эндорфина или адреналина. Я в том состоянии, когда действительность ближе всего. Она больнее, острее и, главное, реальнее. Она не раскрашена, не растушевана, не в тумане и не в радужном свете. Такая какая есть. Самая обыкновенная. Будничная и бытовая.
Это не дает очков в мою пользу.
Уверенна, Романов знает, что происходит у меня сейчас в голове. Он намеренно не спешит. Его движения неторопливые и размеренные. Он будто дает привыкнуть к своему присутствию. Своей близости. Смириться с ними. Прекратить отрицать.
Он все тот же, что и раньше. Без изменений. Человек, который получает все, что захочет. Любыми способами. Важен только результат. Может быть за время, что мы с ним не виделись, его взгляд стал еще упрямей и злее. Доведенный до совершенства взгляд хищника. В нем нет теплых оттенков. Холодный и очень внимательный. Чуть настороженный, но от этого не менее опасный.
И вот я спрашиваю — за что? Задаю про себя этот риторический вопрос и тщетно пытаюсь найти ответ.
Почему именно он? Что в нем такого, что цепляет за ребра и даже через год не может отпустить. Я чувствую это натяжение, готовое в любой момент сорваться и разнести весь мой, нежно выстроенный, внутренний мир.
Почему именно он? Не Роберт, Олег или Женя. Почему ни кто-то другой? Попроще, поближе, подоступнее? Ведь до Романова мне никогда в жизни не дотянуться. Мне его не выдержать, не вытянуть, не отпустить.
Тогда он опускается передо мной и целует колени. Просто притрагивается губами к обнаженной коже. Горячими сухими губами и так замирает.
Больше никаких вопросов у меня не остается.
Вообще больше никаких мыслей в голове.
Я только говорю: «Хочешь пойти наверх?»
***
Он поднимает глаза и быстро обводит взглядом стены, выкрашенные в бледно-голубой цвет, мебель, выдержанную в скандинавском стиле, дорогой дубовый паркет, тяжелые шторы глубокого синего цвета. В его взгляде столько презрения, будто он попал в дешевый бордель, а не дом стоимостью несколько миллионов.
Я почти сразу понимаю, о чем он думает. Еще до той короткой фразы, которая как бы подводит итог его осмотру. «Не здесь», – бросает он и встает.
