— Знаю, — Анюта присела на парапет рядом с ним. — Дашь сигарету?
— Ты не похожа на курильщицу. И мне не нравятся курящие женщины.
Анюта рассматривала его профиль. Как же это все странно. Если она его заинтересовала как женщина, как возможная любовница, с которой он хочет разделить пусть даже и не целую ночь, а всего лишь четверть часа на заднем сиденье автомобиля, тогда почему он не пытается ее соблазнять в классическом понимании этого слова? Почему он даже на нее не смотрит? Почему в баре он не дал понять, что она ему интересна? Если бы он хоть намекнул, хоть половинкой слова обмолвился, она вообще не стала бы тратить целый час своей жизни на Николая с его дурацкими казино. А если… Если она ему не нравится совсем? То какого черта он ее ждал?!
— Игорь, я… Я рада, что ты меня дождался, — выдавила она. Для кого‑то это, может быть, было бы обычным поворотом сюжета, тривиальной фразой, переключателем зеленого света, который весело мигнет словом «Свободна!» в ее глазах. Но никогда за все тридцать шесть лет своей жизни Анюта не проявляла инициативу в отношениях с мужчиной. У ее личной жизни был другой режиссер, она всего лишь старательно разыгрывала роль, которую с каждым годом все менее талантливо и четко прописывал для нее Василий.
— Знаю, — хмыкнул он, щелчком пальца отбрасывая в лужу обугленный сигаретный фильтр.
И спросил: «Пойдем?»
Анюта даже не поинтересовалась куда.
Просто встала и пошла рядом.
А через три миллиона лет (хотя по московскому времени прошло не более нескольких часов) ее лихорадило и рвало на части на кухне Полины Переведенцевой. Она на месте не могла усидеть — выросшие за спиной крылья сталкивали ее со стула в стиле ампир. Анюта нервно мерила шагами пространство, размахивала руками и, казалось, была готова, выпорхнув в окно, полететь над московскими крышами в какие‑то ей одной открытые миры. И каждая ее фраза начиналась священным ОН.
ОН такой красивый, что хочется плакать, как будто бы смотришь на произведение искусства и вдруг понимаешь законы мировой гармонии — сформулировать не можешь, но понимаешь, понимаешь, черт возьми! ОН столько пережил, и все его феерические взлеты и черные провалы можно разгадать по глазам. О, что у НЕГО за глазами такая глубина, за ними космос. И ОН умеет смеяться глазами. Одними глазами, представляешь?! У НЕГО кожа мягкая, как у девушки. Безволосая грудь. А на животе шрам — аппендицит вырезали в сельской больнице Читинской области, где ОН, тогда еще молоденький и никому не известный, угодил под нож похмельного практиканта. И ОН не закрывает глаза, когда целуется. Да‑да, она подсматривала. У НЕГО такой бардак в квартире — в этом месте Анюта не выдержала и рассмеялась от умиления — такой бардак, как будто бы там живет десяток молодых инженеров. Почему именно молодых инженеров? Да у ее лучшей подруги Томочки когда‑то давным‑давно был роман с молодым инженером, и у него вместо пепельниц были дурно воняющие банки из‑под сардин в томатном соусе, а носки он стирал в той же ванне, где и мылся, и еще однажды в его кухонном шкафчике завелись опарыши. Наверное, все молодые инженеры такие. А еще…
Между тем Полина терпеливо слушала весь этот восторженный бред, и у нее каменело лицо.
… А еще ЕГО бросила жена, восемь лет назад, и с тех пор ОН одинок. Жена была феерической красавицей, чем‑то походила на Орнеллу Мути, тоже мечтала стать актрисой, но не хватало таланта. И вот восемь лет назад на нее положил глаз какой‑то полуолигарх, и она ушла. Ушла от НЕГО, представляешь? Какая феерическая дура. Ни на какие деньги, ни на весь золотой запас Саудовской Аравии, ни на реинкарнацию в тело самой успешной топ‑модели в мире, ни на что нельзя обменять ЕГО взгляд. А эта дура обменяла на внедорожник «Тойоту» и дачу в Греции. Все равно что продать подлинник Ван Гога за дизайнерские сапоги. Почему именно Ван Гога? Был когда‑то у Анюты альбом с репродукциями, и особенное впечатление…
— Хватит, — не выдержала Полина, — замолчи. Ты что, шутишь?
Анюта непонимающе на нее уставилась.
— Или у тебя играют посткоитальные эндорфины? Очнись!
— А что случилось? — растерялась Нюта. — Ты его знаешь?
— Кто ж его не знает, — хмыкнула Поля. — Это же самый известный в театральной среде алкоголик. С ним уже давно никто не связывается. Сначала из Ленкома погнали, потом перестали брать в независимые труппы, потом и кинорежиссеры стали бояться связываться. У этого Игоря самая дурная репутация в мире.
— Но… Он почти не пил, — ее невидимые крылья сложились сами собою. Ей вдруг вспомнился двойной коньяк, который Игорь со знанием дела смаковал в баре, и та бутылка виски, которую они открыли, когда пришли к нему домой. Он сказал, что эта бутылка стоит в его баре уже двенадцать лет и предназначена для особого случая. Что ж… Во всяком случае, пьяным он не был, это точно. Уж она, Анюта, собаку на этом съела, многолетняя дрессировка мужа‑алкоголика закалила ее подозрительность.
